Изувер

— Не клал я ментов! — желваки играли на побледневшем лице Койота.

— Клал, родной, клал. Мне Мерзляков рассказывал, что пушки одни и те же, которые у патруля были.

— Я мог их купить.

— Мог, да. Но не купил. Ты их у ментов из лап вырвал, ремешки посрезал, ушел. Переждал, потом в дело пустил. Хвалю, Пашок! Твоей выдержке и хладнокровию можно позавидовать.

Мне именно такой киллер и нужен. Зачем херню сейчас несешь? Чего боишься? Я же перед тобой как на исповеди в церкви. Работу тебе предлагаю, дело! И деньги. Долго ты еще нищенствовать собираешься? Сорвалось у тебя с инкассаторами, сейчас тебя ищут, приметы имеются… А я тебя спрячу, я знаю, как концы в воду опустить. Ну?

Чего ты крутишься? Я же тебе сказал: выбирай.

Или работаешь на меня, или мы тебя сдаем ментам.

Койот с ненавистью смотрел на Кушнарева, на его сытую красную рожу, на багровую, с дергающимся кадыком шею. Вспомнил вдруг свой лесной поединок с одичавшей сукой-матерью, то, с какой злобой и одновременно радостью сжимал он забитый шерстью рот на горле псины, чувствуя, как силы покидают ее… С каким наслаждением повторил бы он сейчас те жуткие, но принесшие ему победу действия Собака ведь тоже своеобразно претендовала на его тайну, отгоняла от оружия… А Кашалот, тайну эту раскрывший, заслуживает не меньшего наказания: более того, вынуждает его, Койота, стать профессиональным убийцей, выполняющим заказы хозяина…

Да, Кушнарев раскрыл его. Признания его, Койота, вовсе не обязательны. Если он захочет…

Сдать его милиции — элементарно Один короткий звоночек и…

Сволочь! Гад!! Мерзавец!!!

Но в его руках — тайна. Сама жизнь Койота.

Дураку ясно, что за убийство двух ментов и нападение на инкассаторов, где также труп и трое раненых, ему, Павлу Волкову, светит только вышка. И уже завтра, или даже сегодня ночью, он может оказаться за решеткой, в руках милиции…

Что же делать? Может, ножом его, Кашалота?

По этому прыгающему на шее кадыку? Мгновение и… Пока Кашалот будет хрипеть и биться здесь, в киоске, он, Койот, выйдет, захлопнет дверь, ринется вон к тем домам. Джип шефа стоит чуть в стороне, на дороге, входную дверь из него не видно, амбалы, которые сидят в нем, не сразу сообразят, что к чему Хотя потом… куда от них денешься?

И все же Койот опустил руку в карман, нащупал рукоять выкидного ножа, бить надо именно в кадык…

Кашалот, внимательно наблюдавший за ним.

почувствовавший опасность, отодвинулся на безопасное расстояние, выхватил из кармана кожаной, на меху, куртки «TT», передернул затвор. Но заговорил ласково, мирно:

— Сюда вот, Паша, навинчивается глушитель.

Видишь? Звука выстрела почти не слышно. Пальнул пару раз, контрольный выстрел в голову, пушку бросил, ушел. Все, работа сделана. Большие деньги заработаны. Ты умный, в руках себя умеешь держать, у тебя получится. Операции мы будем разрабатывать с тобой вдвоем. Никто ничего знать не будет. Мне шкура тоже дорога. Разработаем систему связи. На людях появляться будешь редко, возможно, куплю тебе хату в другом городе, так надежнее… Первым замочишь черножопого, я скажу, кого именно. Он у меня как кость в горле. Посмотрим, как поведут себя другие. Должны притихнуть, понять, что Кашалот — это человек, который не шутит и которого надо слушаться. Даже если ты пахан у себя в районе, авторитет. Город должен принадлежать мне, нам с тобой, Паша. Со временем ты тоже будешь богатым человеком. Наведем тут, в Придонске, порядок, и ты можешь слинять, даже за бугор. Да не смотри ты на меня так, Пашуля! Я же тебя нисколько не боюсь, ты ведь знаешь это. Ты у меня в руках, а не наоборот. И не надо ничего со мной делать. Я твой друг, поверь! Не хочешь быть моим дружбаном — не надо, останемся деловыми партнерами. Ты выполняешь квалифицированную, опасную, конечно, работу, я тебе за нее плачу по соответствующим ставкам. А они высокие, Пашок. Ты таких денег в руках не держал… На вот тебе на жизнь, аванс. За того черножопого. Штука зеленых. Но тут наши, деревянные, по нынешнему курсу. Сделаешь работу — получишь остальные, еще три. По рукам?

— Ладно, — хрипло сказал Койот, сгребая деньги. — За работу берусь. Он как-то незаметно и естественно перешел на «ты». — Но сразу и навсегда договариваемся: ты меня больше не шантажируешь и в прошлое мое не лезешь. Я сам в нем разберусь. У тебя — твои проблемы, у меня — свои.

— Заметано, — кивнул Кашалот, убирая «ТТ». — И все же советы мои выполняй: сюда, к Маринке, больше не ходишь. На улице без дела не мельтешишь. Бородку отращиваешь… Какой номер домашнего телефона?

Койот назвал.

— Я позвоню. Через пару-тройку недель. Прикину кое-что, помозгую над операцией. Обговорим детали на личной встрече. Я приеду за тобой.

Один, вон на том джипе. Звонить буду под именем… ну, Китовый Ус, что ли? — Кашалот засмеялся. — Кликуху мою знаешь?

— Знаю. Но говори лучше просто: Борис.

— Нет, свои имена называть не надо. Кетовым буду. У меня кот был классный… убили, суки! Но они еще поплатятся за это!.. — Кашалот скрипнул зубами. — А твоя кликуха какая?

— Койот.

— Похож. Похож, — удовлетворенно повторил Кашалот и поднялся. — Иди домой, Пашок.

Отдыхай, телевизор смотри, ящики разгружай, бороду отращивай. Ищут тебя, не забывай.

Койот не ответил, и Кушнареву это снова понравилось. Молодец. Никак не хочет колоться.

Признания у него и клещами, видно, не вырвешь.

Что ж, такие дольше живут.

Джип уехал, Марина вернулась в киоск, внимательно глянула на Койота.

— Поговорили, Паша?

— Поговорили.

— А что невеселый сидишь?

— Тебя это не касается. Мужской разговор был.

— Понятно… Ты не сердись, Паша. Я же не о себе пекусь. Хочу, чтобы и ты человеком себя чувствовал.

— Уже чувствую.

— Ну вот и хорошо. Я рада за тебя.

Марина подошла к нему, обняла за голову, прижалась. Он вдохнул знакомый запах ее одежды, ответил на объятие. Зарылся лицом в распахнутую дубленку, подумал с нахлынувшей тоской!

«Убьют меня… Все равно убьют! Не те — так эти.»

Они допили е Маринкой коньяк, потушили свет в киоске, задернули штору в подсобке и сладко, не спеша, потрахались.

Койот стал с этого дня сотрудником фирмы «Братан и K°».

Человеком для особых поручений шефа.

Но об этом знали пока лишь они двое.

Вечером, после «смены», они пришли с Маринкой домой, хорошо поужинали, улеглись на диван и стали смотреть телевизор. Передавали очередной репортаж о болезни Президента, о том, что ему назначена серьезная операция на сердце и что она будет сделана вот в этой распрекрасной больнице — ЦКБ. Журналист за кадром посетовал на то, что их, корреспондентов, туда не пустят, а то бы они показали и самого Президента, и ход операции — народ все должен видеть и знать.

— Им разрешить, так они бы свои телекамеры прямо в разрезанную грудь Бориса Николаевича вставили, дай Бог ему здоровья, — сердито заметила Марина. За Президента она переживала, голосовала за него, обижалась на коммунистическую оппозицию, которая свою власть «проср…», а теперь «кусает локти и бесится».

Разглагольствования сожительницы Койот слушал вполуха, хотя изредка и поддакивал. Думал о своем. О том, что Кашалот посадил его на очень крепкий и надежный крючок, с которого не сорвешься. Что работать на него придется и что особо верить его обещаниям не стоит: все эти «забугорные» прелести не для него, Павла. Кашалот, может быть, и сможет удрать куда-нибудь за границу, а вот ему, Койоту, жить надо дома, в России… Другое дело, что в другом городе. Это мысль неплохая. В самом бы деле: купить квартиру гденибудь в Подмосковье… или на юге. Если будут деньги, то жить можно и на проценты, не ввязываясь больше ни в какие опасные авантюры.