Изувер
Шрифт:
Полез к ней снова, сжал груди, но она сняла его руки решительно и поспешно. Но действия свои постаралась смягчить объяснением:
— Спать хочу, устала на работе. А ты разбудил.
— Сейчас, чаю попью и ляжем, — сказал Койот совсем по-домашнему.
Марина напряглась.
— Я нездорова, Паша, — сказала она. — Может, ты все-таки уйдешь? Я тебе денег дам на такси. Мать дома, ребенок. И вообще…
Он, конечно, никуда не пошел. Отыскал в холодильнике бутылку пива, выпил ее, посидел, покурил… Потом разделся до трусов, пошлепал в спальню…
Огромная, с обвисшими розовыми,
Койот закричал, но голоса своего не услышат, просто открывал и закрывал рот, инстинктивно схватившись обеими ладонями за горло. Он понял, почувствовал, что собака целит вцепиться прямо в шею, — выдавал взгляд.
Псина все же не рассчитала, ей не хватило каких-то полметра. Она тяжело шлепнулась на все четыре лапы на землю, схватила Койота за ногу.
Это же та… Но почему живая? Он же ее загрыз!..
Ногу пронзила острая боль, псина прокусила мякоть, стала перебирать челюстями, боясь, видно, выпустить штанину. Ага, значит, она избрала эту знакомую ему тактику — подбиралась к горлу постепенно, исподволь.
Что ж, хорошо. У него свободны руки, и сейчас он схватит ее за горло, сдавит… Это ему тоже знакомо. Сейчас вот она чуть-чуть повернет голову…
Но псина оказалась не одна. Из зарослей молодых сосенок к ней, так же беззвучно, раскрыв пасти, летели щенята — подросшие, с сильными толстыми лапами, с острыми молодыми зубами.
У двоих были раскроены черепа — из ран торчало что-то красное, кровавое, а двое других внешне были здоровыми… Как же так?!
Подлетев, щенята кинулись на него со всех сторон, отбиваться пришлось чем попало. Повисшая на штанине сука уже добралась до бедра, схватила коленную чашечку, стала вырывать ее из колена, перебирала зубами все выше и выше.
Койот уже близко видел ее мертвые круглые глаза, желтые длинные клыки, впившиеся ему в тело. И она, сука, смотрела ему прямо в глаза. И он вдруг понял. «Да это же сама СМЕРТЬ!»
Глаза псины в какой-то момент превратились в человечьи. Койот где-то видел их… Чьи?
И вдруг вспомнил — инкассатор, сидевший за рулем «УАЗа»! Он, Койот, обегал машину, и глаза шофера-инкассатора в упор следили за ним. В них тогда не было страха, он появился мгновение спустя, когда Койот выстрелил, и парень понял, что он — убит…
— Помогите-е! — закричал Койот что было силы. — А-а-а-а-а-а…
Но его голоса опять никто не услышал. Да и кто бы мог услышать его здесь, в лесу, вдали от жилья, на пустынном участке железной дороги?!
Но все же он увидел, что от сосенок к нему на выручку бежали какие-то люди. Двое из них
были в милицейской форме, трое — в пятнистом камуфляже. Все вооружены пистолетами «Макарова», все стреляли в его сторону, и он, Койот, был уверен, что люди стреляют по страшной суке, повисшей на нем, и по ее щенятам. Но пули вдруг стали рвать его тело, а милиционеры и эти, в камуфляже, закричали: «Держитесь, собачки-и…Мы сейчас! Мы поможем… мы прикончи-и-и-им его-о!»
Господи, ему же знакомы все эти люди…
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а… — застонал Койот на всю квартиру, и Марина, не сомкнувшая глаз рядом с ним, стала трясти его за плечи.
— Павел! Ты что? Проснись! Слышишь?! Ты чего кричишь?
Он сел в постели, помотал головой. Простонал:
— Я же их убил! Откуда они взялись?!
— Кого… убил, Паша? — У Марины перехватило дыхание.
— Да ментов этих… у Дома офицеров… инкассатора… собак в лесу! А они… они все на меня… живые!!! Почему?!
Марина онемела. Значит, все, что ей говорили — правда? Павел, ее любовник, — убийца?!
Она замерла ни жива ни мертва, свесив ноги с дивана, не шевелилась. Павел приходил в себя, осмысленно пробормотал:
— Приснится же такая чертовщина! Все в башке перемешалось. Как будто ментов каких-то убивал… собака в лесу… Я тебе рассказывал, помнишь, Марин? Про собаку-то!
— Да вроде рассказывал, — она зябко повела плечами, не оборачивалась, боялась, что он увидит ее лицо.
— А теперь… бред какой, а! Что я еще говорил, Марин?
— А я помню? Кричал: «Помогите!» Я тебя сразу толкать стала.
— Нет, я еще что-то говорил. — Он явно встревожился. Грубо вдруг повернул ее к себе, заглянул в лицо. Молча рассматривал, хотел что-то на нем прочитать, но Марина уже взяла себя в руки.
— Пить надо меньше, Паша, — сказала она и притворно зевнула. Перепугал меня до смерти. Не знаю, как бы Ксюшу не разбудил. Пойду, гляну.
— Не ходи! — он сжал ее плечи. — Никого я не разбудил. Спят.
Она поняла, что он боится ее отпустить, может, подумал, что она скажет матери или, того хуже, — куда-нибудь позвонит.
Сон у обоих пропал.
— Я про каких-то ментов кричал, а, Марин? — Он снова повернулся к ней, смотрел напряженно, с тревогой. Ночник у изголовья освещал его искаженное лицо, полуоткрытый, тяжело дышащий рот, воспаленно блестевшие глаза. — Ну! Вспомни!
— Может, и кричал… я не расслышала, Паша Я спала, слышу, ты закричал. Я испугалась, поняла, что тебе что-то приснилось, и сразу тебя растолкала. Успокойся, давай спать, рано еще.
— Светает уже. — Койот встал, потушил ночник, постоял у окна. Глядел на просыпающийся двор, на дворничиху, скребущую метлой захламленный асфальт, на торопливо пробежавшую куда-то по делам мужскую фигуру…
«Может, и правда она ничего не слышала? — думал Койот. — Или не поняла? А если поняла?
Одно дело, Кашалот вычислил, догадался, а другое — Марина…»
Пригрозить ей?
Но пригрозить — значит подтвердить спрыгнувшее во сне с языка Тогда она наверняка будет знать, с кем имеет дело.
Откуда этот кошмар?
Правда, пить надо меньше.
Но как не пить, когда эти покойнички в форме стали являться к нему все чаще. Он и пьет-то потому, что надеется на хороший крепкий сон.
Да, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Пить в любом случае надо меньше.