К судьбе лицом
Шрифт:
Падают жемчужины – нет, это падаю я. В блаженную, прекрасную, невообразимо сладостную рутину, в бесконечные суды теней, в легкие прикосновения к щекам пахнущих нарциссами пальцев. В сплетни Гермеса, ссоры и дрязги стигийских, вяловато-удовлетворенное бурчание Тартара, в водопад вприскочку несущихся дней – куда угодно, только бы получить крохотную отсрочку… от чего?
Кто там знает, может, ничего и нет вообще.
«И ничего не скажешь напоследок, царь мой?» – «До скорого свидания». Впервые расставание кажется скорым и легким, потому что я взахлеб дышу каждым днем, который мне достается – серым, скучным,
– Подойди. Можешь смотреть.
Кто сказал, что вглядываться в бесконечные людские нити – неинтересно? Там такого насмотришься – куда там Зевсу с его похождениями или аэдам с их песнями!
Вот потрясающая душу ужасом кража овцы. Вот душераздирающая история измены мужа с соседкой. О, с двумя соседками. И от каждой дети. Могу поручиться, Гера не чувствует половины того, что ощущала смертная пряха. А вот подвиг: вдова отдала последнее, чтобы вырастить сына здоровым, в учение отдать.
–Покой и забвение – твоя участь.
Эй, вы… визиты вкрадчивой Аты, бесконечные рассказы Гермеса, и гнев Посейдона, и в очередной раз влюбившаяся Ламия, и смешливые сны-сыновья Гипноса, и гранаты в моем саду – да, вы… летите сюда. Будьте здесь, потому что я дышу вами.
От суда к суду, от разговора к разговору.
Почти без перерывов.
А в перерывах остается… что остается-то?
Сны. Заплесневевшие, надоевшие своим однообразием – но хоть какие-то.
Когда Владыка спит – его свита тоже почитает за лучшее лечь спать. Понятное дело, это не относится к Танату, или к богам сновидений – у них самое время бодрствовать – но остальные торопливо направляются на покой, опасаясь нарушить безмолвие моего дворца шорохом или шепотом.
Потому как у Владыки – скверный характер и двузубец лежит возле ложа: протяни руку – и схватишь.
И потому что Владыка долго объяснялся сегодня… уже вчера со своим средним братом по поводу его сыновей. В последнее время сыны Посейдона хлынули в царство толпой, Пристань Скорби превратилась во что-то сродни семейной пирушки: «Ты, что ль?» – «Ага, я!». А Владыка Посейдон внезапно решил, что и ему позволительно попинать старшего братца и прислал Гермеса с бесстыжей рожей и ультиматумом: отдавай, мол, детей.
Впрочем, бесстыжая рожа – это у Посланца с рождения, так что от Колебателя Земли был только ультиматум.
Детей я отдавать отказался. Во-первых, ничем хорошим не закончится: все земные отпрыски Посейдона от отца брали разве что неистовство. Во-вторых, их сюда направил не кто-нибудь, а пресловутый Алкид, от упоминания которого у меня начинают ныть зубы и чесаться пальцы на верном двузубце.
Удружил ведь с Танатом. Убийца до сих пор не отошел от того захвата, случается даже – мажет, а ко мне после каждого раза Ирида от Мойр носится: мол, Владыка, ты там, случаем не запил? Или посланец твой? Мы еще нить резать и не собирались, а вы самоуправничаете!
Изрядно пришлось полетать Гермесу туда-назад, передавая то мне – бурю Посейдона, то Посейдону – холод от меня. Судимые тени, поеживаясь, оглядывались на мелькающего под бронзовым потолком посланца, правда, раза с четвертого он перестал пользоваться выспренними словесами и передавать мне все ругательства Жеребца, ограничиваясь сутью:
– Предлагает
дары!– Предлагает большие дары!
– Предлагает отпустить только двоих, только на полста лет и за дары!
– Спрашивает: в какой кишке отца ты, Владыка, потерял совесть?
– Спрашивает: тебе что – жалко?! Двоих же, на полстолетия и за дары!
– Ну, хотя бы в Элизиум их всех!
– Ну, в общем, там уже земля трясется, а он во гневе и обещает тебе своды снести…
Жеребец был как обычно сдержан. Владыка Морей, Колебатель Земли…
– Мои своды крепки. Гнев Посейдона лишь добавит жителей моему царству. Ответ я дал.
Взмыленный Гермес тяжело дышал, привалившись к бронзовой стенке. И силился соблюдать почтение.
– Все?
– Все.
– Ну, можно я хоть ругательствами разбавлю?!
Нельзя.
В конце концов, сошлись на том, что ладно уж, детей Посейдона еще много осталось, а Геракл – зараза. Не такая, как Крон, но все-таки…
Жеребец на этом особенно настаивал, и в конце концов я согласился. Кое-как разгребся с судами теней, в который раз подумывая о том, что с такой смертностью – мне нужны помощники, только вот какой бог согласится день-деньской сидеть и слушать жалобы бывших смертных? Потом еще пришлось пару раз облететь мир на колеснице: в Стигийских болотах буянила тень Лернейской гидры, до которой запоздало начало доходить, что она только тень. Сделать эта тварь никому ничего не могла, но своим шипением вывела из терпения Ламию и Эмпусу – вот еще, не хватало чудовищ судить… Пристроил гидру сторожить дальний вход, через который нет-нет да забредали тени – для них хватит.
И много еще было раздражающих мелочей, которые, кажется, и раздражать не должны – а все-таки…
Во дворец вернулся, когда Нюкта уже покинула свою обитель возле Тартара и поднялась на небо. Молча зыркнул на Горгиру, прислуживавшую за столом, глотнул нектара с таким лицом, будто в кубке уксус. Пинком отправил в дверной проем крылатого шпиона из свиты Гекаты.
Не раздеваясь, упал на ложе, прислушиваясь к тишине, мгновенно затопившей весь дворец. И Гипнос еще долго не осмеливался приблизиться ко мне.
Не тревожьте Владыку подземного мира. В особенности если он утомлен прошедшим днем.
И если жезл – на расстоянии вытянутой руки…
И если Владыка спит один.
Глубоким, неверным сном, который спешит разделить с ним его царство.
– Давай-давай, отрывай! Раз-два! И-э-э-эх! Пошел-пошел-пошел!
Сон сбежал с глаз, ускакал прятаться по углам. Глуховатый густой бас, отдавшийся в ушах, был чужероден и не принадлежал моему миру… моему царству.
Кто бы это ни был, поклялся я, протягивая руку за двузубцем, – он явился, куда нужно. Тут ему и оставаться.
Поднялся, потер затекшую шею, пытаясь сообразить спросонья: откуда голос-то? Бас не унимался, перекатываясь в ушах отзвуками отдаленного грома.
– Да как вас угораздило-то? Ну, давайте еще, рывком!
И чей-то боязливый тенорок рядом:
– Так ведь руки же из плеч нам выдернешь! И так больно…
Но этот уже – знакомый… Ах, да. Это же у колонского входа, Герои на троне. Тесей – еще сын Посейдона – с неразлучным Пейрифоем.
И кто-то, кто задумал их освободить и взялся за дело с выдумкой и размахом, если судить по громогласному рыку: