К судьбе лицом
Шрифт:
Служанка – лунолицая, полногрудая – вбежала так быстро, что я едва успел надеть шлем. Гелиос развеселился, шлепнул служанку под зад, мощно, так, что она с визгом унеслась за дверь. Захохотал и подхватил кубок – амброзия опасно плеснула к краям.
– А я уйду! Возьму – и уйду! Вожжи – Аполлону, а сам куда-нибудь… Потому что это будет страшнее путешествия моего мальчика. Быть на моем обычном пути, когда они там, на Флеграх, поднимутся против вас… а вы не сможете их остановить! Хоть ты-то понимаешь, что не сможете?!
Глаза Гелиоса стали полуденными солнцами – жгучими и злыми. Иссушающими до дна – вот только
– Хирон клялся Стиксом? – тихо переспросил я.
Первый учитель в ответ качнул кубком: чашу поднимем за Аида Хитроумного! И двух часов не прошло, как понял!
– Да! Ст-иксом! – попехнулся. Амброзия пошла носом. Махнул рукой, громко звякнул золотой чашей о золотой же столик, подошёл.
– Лучше выпей, подземный Владыка. Клятва Стиксом нерушима. С ними ничего не сделаешь. От Хирона не узнаешь. Выпей… ты же их видел?
Вязкая холодная тварь внутри зашевелилась. Робко протянула щупальце – отдернула, обжёгшись.
– Да, – сказал я.
Золото покоя, золото кубка, золото амброзии не могло заглушить видения оплавленной земли, змеиные следы, небытие, поднимающее к небу руки.
– И что ты сделаешь своим гневом? Яростью? Силой?!
Светлый покой отравила подземная усмешка. Ничего, второй учитель, приберёшь тут потом.
– Я не разгневался, когда их увидел. Я испугался.
Гелиос хохотал долго. Ржал всеми своими жеребцами. Пожалуй, что и кобылами тоже.
Солнечному богу мог бы позавидовать Посейдон.
– Забыл уже тебя… гы-гы-гы… а не следовало! Ты еще тогда… у-га-га… как сказанешь! Испугался! Да если б аэды слышали, как ты мне сейчас… Да так, будто меч чудодейственный сковали или…
Потянулся за кубком – запить раскаты хохота. И вдруг поперхнулся, вытер ладонью губы, ошеломленно уставился на золотые, изукрашенные созвездиями стены, что-то припоминая…
Разоренные селения? Трех богов над пропастью? Одинокого юношу, бредущего в Тартар? Мне-то что – я загостился в солнечной обители. Мне сейчас – в другую, подземную, а Гелиоса можно оставить, пусть себе отплевывается от нежданной оскомины.
И шепчет при этом полузабытое: «Горек источник страха…»
Сказание 8. О ненарушаемых клятвах и невозможных смертях
Отмыл я в Стиксе руки добела,
И часто я об этом вспоминаю.
Л. Мартынов
– Тащи!
– Тяни!
– Помогайте, пяткорылые!
– Зевсовым перуном вас во все места!
Воины рвали медные глотки. Это было только справедливо, потому что сами воины были порождениями меди – воинственные произведения Зевса.
Кто-то волок ко рву мешки с песком. Залитые потом, обожженные солнцем спины мелькали на дне постепенно растущего рва, среди мягкой красноватой глины.
Затесавшийся в стан людей сатир, сопя, таскал из недалекой рощи колья – укреплять на дне рва.
Рабы из захваченных лапифов, хватаясь за перетруженные поясницы, сооружали насыпь.
Все делалось торопливо, в послебитвенной горячке. Отдыха после боя не было. Войска лапифов, служащих Крону, откатились, но недалеко, и быстро дождались подкрепления.
–Тысяча! – надсаживался сотник, не слыша, как визгливо звучит его голос. – Тысяча с востока! Двадцать колесниц!! Навались, навались, ехиднины дети!
Тысяча в подкреплении – это значит, у противника троекратное преимущество. Это значит, придется умирать, потому что подкрепления от других войск нет. И Кронидов, за которых как раз умирать и придется, не дождешься, потому что – где Олимп, а где Крит. Да и Крониды в последние годы не ввязываются, у них же с Кроном перемирие заключено…
Нужно было поступить как мужчина: плюнуть на землю, подняться, обогнуть раненых, заорать во все горло, глуша страх: «Давайте мешки, чтоб вас дракон сожрал!» Наподдать под зад пленнику-лапифу, вымещая злобу.
Но Кефей не мог. Он сидел, обнимая копье, как возлюбленную, за своим шатром, и вцеплялся зубами в собственное запястье. На запястье был наруч: хороший, медный, и во рту поэтому был вкус меди.
Иногда приходилось сжимать зубы, чтобы заглушить вой.
«Брошусь на меч, – подумал он тупо, раскачиваясь взад-вперед. – И все, потом уже только Танат. Говорят, под землей – асфодели, забвение…»
Пусть бы даже – асфодели и забвение, только не опять: искаженные лица, жала копий, товарищ, с бессмысленным видом хватающийся за стрелу, торчащую из горла, циничные шуточки опытных вояк: «Не ешь перед боем! Копье в пузо поймаешь – дважды обидно» – вопли раненых, отползающих от гущи схватки…
Люди медного века рождены для войны. Потому почти не знали страха, и в бой шли как на свидание с любимой – и все это Кефей знал, но сейчас, перед своим вторым и последним боем, он сидел на корточках за шатром, грыз медный наруч, вспоминал вкусный, молочно-медовый запах волос матери. И малодушно проклинал Кронидов и их войну.
– Страшно?
Загорелый воин в пропыленном плаще взялся не пойми откуда. «Не из наших, – безразлично подумал Кефей, отнимая руку от лица. – Из наемников, наверное». Он перестал скрести зубами медь и бросил на воина снизу вверх ненавидящий взгляд.
Дрожь почему-то унялась, и появилась злость.
– А тебе – нет? Тебе – нет?! Там – тысяча! Тысяча!! И двадцать колесниц! Они… они…
– Колесниц тридцать две, – поправил наемник. – Хорошие колесницы. Лошади только дрянь. Не обучены. Боятся.
Он подбросил и поймал черный шлем, который до этого зажимал под мышкой. Видно было, что бросать и ловить шлем воину приходилось сотни раз.