К судьбе лицом
Шрифт:
И пухлые, отцовские губы едва заметно шевелились, когда капли живительной крови падали на лоб мертвеца.
«Он будет жить, слышите, вы?!» – Асклепий при своих воскрешениях не читал молитвы богам. Он и обращался-то не к богам – к трем Пряхам, которых считал установителями всех несправедливостей для смертных.
«Несмотря на твои ножницы – они будут жить!» – трехлетняя девочка открывает глаза, пугается и ревет.
«Пусть вы спряли его нить не как надо – он будет жить!» – юноша-охотник, подранный кабаном, недоуменно хватается за грудь. В светлом когда-то мегароне не продохнуть от смрада смерти, пол забит носилками, все время кого-то
«Что бы там ни было в его свитке – он будет жить!!» – худенький мальчишка угодил под бешено несущуюся лошадь. В мегароне уже не хватает места, носилки стоят в саду, двое рабов тащат за своим хозяином пузатый сосуд с чудесной кровью, священное безмолвие над толпой родичей и слуг: все ждут чуда…
Они не слышат, что шепчут губы лекаря, которого посетила такая внезапная благодать.
Моих ответов – ответов невидимки – они тоже не слышат.
«Они мертвы, сын Аполлона. Помечены ножницами Прях до того момента, как в тебя ударит молния брата».
После нескольких дней воскрешения стали привычным ремеслом. Швыряй себе тени в бездыханные тела, со скукой взглядывай сверху вниз – получилось, конечно? Конечно, получилось. Кто там следующий, то есть, к кому подался славный лекарь?
«Радуйся, пока можешь, сын Аполлона, потому что они мертвы. Тени. Ты видишь, как они встают? Как смеются? Поднимают на руках своих детей? Это ложь, и они все мертвы. Я хорошо умею лгать, я – ученик Аты…»
Тени толпятся за спиной, жалобно выглядывают из-за плеч, подлетают к близким, пытаются заглянуть в глаза, отворачиваютсяот своих тел со сдавленными стонами. Теней никто не сопровождал к ладье Харона, а поэтому они все здесь, сколько ни есть, только вот они не знают, что это мой двузубец повелевает им вернуться в тело. Я – невидимка и незрим сейчас даже для теней.
И потому после воскрешения они вместе со своими родными валятся в ноги Асклепию – новому победителю смерти.
– Жертву… как богам… благодарение тебе…
– Великий! К одежде, к одежде притронуться только…
– А-а, шынок родимый! А штоб жубы не болели, можешь шделачь?!
Асклепий в упоении доисцеляет, как может, тех, кого уже воскресил. Похудел и потерял прежнюю пухлость: еще бы, так бегать между носилками, да без перерыва на обед! Жена причитает, что во всем саду трава примята; сыновья за батюшкой носятся с подносами: поешь! выпей! А, какое тут поешь-выпей, тут воскрешать надо!
Зато воскрешенные не прочь выпить-закусить, а то ж кроме обола для Харона и во рту ничего не было. Половину персиков сожрали с деревьев, к неудовольствию женушки Асклепия. Будь я безумным – я бы ржал сейчас громче одного кентавра с Пелиона (хотя я не знаю, он вообще – ржет?!). Мертвецы персики лопают! Мертвецы песни поют! Эй, Лисса, не хочешь ли сюда, в садик прогуляться?!
«Ты не хочешь думать, сын своего отца. Не хочешь оглядываться. Не хочешь понимать, что даешь им только отсрочку. Драгоценнее всего для лекаря – видеть исцеление. Драгоценнее всего для кого угодно – подарить жизнь… Я выбрал для тебя приманку, на которую ты не мог не попасться».
Тени наполняют сад, затапливают город: на дух воскрешений слетаются непогребенные, обреченные шататься по земле. Скользят легкой дымкой меж розовых кустов, вьются в зелени яблонь и персиков, шепчутся между ильмами.
Без очереди лезут, наглецы, – по пять штук на тело, отталкивая иногда ту тень, которой тело и предназначается. Ох, если бы не я,
навоскрешал бы этот Асклепий!На носилках – опять девушка, изнасилованная и зарезанная. А вокруг тела – четверо, из них трое – мужики. Непогребенные – они такие, не разбираются. Робкую тень зарезанной девчушки подальше отпихали, вьются вокруг погребального покрывала, умильно поглядывают на воскрешателя, будто он их слышать может:
– Меня! Я жертв… больше…
– Ну, и ничего, что тело женское, сиськи очень даже… э-э, я первый пришел!
– Меня! Я дольше мертвый!
От удара двузубца все трое вылетают из сада, а тень девушки ложится на положенное ей место – вслед за черными каплями, окропляющими лоб, и вот уже очередная умильная сценка: мать обнимает дочь, которая будет жить, несмотря на то, что записано там, в ее свитке…
Надежду не убить какой-то судьбой.
«Она будет жить! Будет жить – несмотря на то, что вы, неумолимые, приготовили ей там!»
«Она умрет! Станет тенью! Осталось меньше недели отсрочки! Она уже и сейчас мертва, а ты – дурак, смертный! Дурак, который решил тягаться с Судьбой!!»
Я не заметил, когда перешел на крик. Десятый день (пальцы начали ныть от двузубца)? Четырнадцатый (дети, почему-то много детей, вспомнилась Коркира)? Позже? Раньше, когда они во весь голос начали благодарить того, кто вернул им жизнь?
Может, среди бесконечных лиц мелькнуло знакомое – безумной девочки Макарии, или моего сотника, разорванного каменными волками, или когда я впервые забылся, уже не помню, над кем – и почувствовал на губах терпкий мед – хмельнее и слаще вин Диониса: дарить жизнь…
«Они мертвецы, невидимка», – тревожно напомнила Ананка из-за плеч, и я прошептал про себя, что это только отсрочка, и эти дни скоро истекут, а потом их тени предстанут передо мной на суде…
Дни не истекали, будто Крон Криводушный в Тартаре каким-то чудом слепил себя из кусков и понаделал новых временных ловушек. И проклятые лица, лица, лица, и бесконечный шепот глупого лекаря: «Будут жить! Будут! Будут!»
«Мертвы!» – славный лекарь не слышит моего крика: занят воскрешениями. Тени тоже не слышат, потому что слова – шелуха, и я кричу беззвучно.
Кажется, я сам не слышу себя.
Я знаю, как ведут себя мертвецы. Тени шатаются по берегам Леты, глядя пустыми глазами. Тянутся к асфоделям. Вспоминают прошлое. Пытаются попасть поскорее на суды.
Тени не умеют подбрасывать детей к солнцу. Плеваться оболами, как тот богатый наследник, не умеют тоже («Тьфу… тьфу… весь рот медью забит, мне что – лодку у Харона надо было выкупить?!»). Красть персики – точно не умеют. И не целуются с собаками. Эпиона, жена лекаря, вопит, что весь сад загадили – вот такого тени уж точно не умеют. А вчерашний весельчак, умерший от перепития, содрал одежду и бегал по саду нагишом. Все к рабыням приставал – давайте, мол, попробуем, как оно там действует после смерти.
Теням такое вообще не снилось.
И каждые открытые глаза забивают мои внутренние крики обратно в глотку. Каждое объятие – даже если тени в моем царстве встречают своих, они не обнимаются, просто бродят вместе. Каждый… каждое…
«Мертвы!»
Мертвые не плачут, как вон та располневшая мамочка, прижимающая к себе малышей – семь штук, все ручонками уцепились.
«Тени!»
У теней невеселый смех, а этот кряжистый кузнец гогочет счастливо, кружа по воздуху тростинку-жену.