КАДРИ
Шрифт:
Я дернула подбородком:
– Да, меня мало учили.
– Вот видишь! Ты девочка рассудительная и вовсе не такая принцесса на горошине, как думает наша Эльза.
Я тоже улыбнулась. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, после чего меня пригласили заходить и впредь «в школу хороших манер».
Когда она ушла, тетя Эльза вздохнула:
– Таковы эти старики! Упрямы, как дети, и с ними иногда тяжело. Моя мать всю жизнь была учительницей. Она строга и очень требовательна. Требовательна прежде всего к себе самой. Ее очень уважали. Но возраст дает себя знать. Она принимается учить каждого, кто попадается ей на глаза.
И правда! Это совсем как с моей бабушкой.
Но тетя Эльза понимает каждого человека. Она такая добрая! А я еще не умею разбираться в людях, не умею ценить их по достоинству, и мне еще долго придется этому учиться.
Я стала собираться домой. Тетя Эльза проводила меня в переднюю и даже помогла одеться. Когда она завязывала шарф, мне вспомнилась история с шеей, и я опять, как и в тот раз, покраснела, хоть и знала, что сегодня я вся чистая, а шея особенно. Присев на корточки, тетя Эльза, смеясь, заглянула в мои опущенные глаза. Я этого не ожидала и тоже улыбнулась ей.
Она поняла все без слов, и я обрадовалась, что ничего не надо объяснять.
Потом она поднялась, прижала меня к себе, погладила по голове и, наклонившись, поцеловала в щеку.
У меня было такое чувство, словно цветут яблони, сияет солнце и день прекрасен.
По дороге домой я успела подумать обо всем, и мне стало стыдно, когда я поняла, как плохо относилась к бабушке, как много требовала от нее и как мало помогала ей. А ведь ей так трудно приходится, и поясница болит. Вернувшись домой, я сейчас же прибавила к своим правилам поведения еще два:
13. Каждый день помогать бабушке.
14. Научиться вести себя за столом.
А правило тети Эльзы – «чистота – первое условие человеческого достоинства» – я трижды жирно подчеркнула.
В тот вечер я сама вымыла посуду и убрала комнату. Бабушка сначала противилась этому, говоря, что мне лучше учить уроки, но, когда я ей объяснила, что уроки я уже приготовила, она осталась мной довольна и сказала:
– Что ж, ты уже большая девочка, и это твой долг.
Мне было очень приятно: во мне нуждаются, я приношу пользу, я выполняю свой долг!
Между прочим, помогла я и Урмасу. Перед уроком русского языка он попросил меня перевести одно предложение. Я перевела, и тогда выяснилось, что он неправильно понял весь заданный отрывок. Я объяснила ему все, что смогла.
Он вообще-то умный мальчик, но языки, особенно русский, ему не даются. Смешно слышать его произношение. Все шипящие звуки у него получаются одинаково, как одно сплошное шипение, с той только разницей, что при одних буквах он кривит рот, а при других нет.
После уроков Урмас вдруг сказал:
– Послушай, ты бы поучила меня русскому.
– Пожалуйста, – ответила я с достоинством.
На этом наш разговор и кончился, и я не поняла хорошенько, так ли уж это важно для Урмаса. Вечером, когда я помогала бабушке гладить, кто-то постучался в дверь. Бабушка пошла открывать.
– Кадри, тебя спрашивает какой-то мальчик.
–
Меня?.. Урмас! – воскликнула я, оторопев, и в замешательстве сунула утюг в таз с водой, вместо того чтобы опустить на подставку. Вода ужасно зашипела, забурлила, и в ту же минуту погас свет. Вначале ничего не было слышно, кроме шипения утюга в воде.Тут, конечно, бабушка дала волю языку! Мне было так неловко, что я даже радовалась темноте: по крайней мере, Урмас не видел, как мне стыдно. Но тут Урмас сказал:
– Наверно, пробки перегорели. Посветите мне немного, я сейчас исправлю.
– Это ты-то исправишь! – возразила бабушка. – Откуда ты выискался?
В голосе бабушки послышалось такое оскорбительное недоверие, что я крикнула:
– Бабушка, это же Урмас! Тот мальчик, с которым я сижу вместе, разве ты не знаешь?
– Откуда мне знать, с кем ты сидишь!– продолжала ворчать раздраженная бабушка. – И неужели из-за него надо утюг в воду бросать?
Борясь в темноте со слезами, я вспоминала слова тети Эльзы о старых людях, об их упрямстве, об их добром сердце. А бабушка хотя и ворчала, но все же начала искать спички и свечку, – я это слышала, и вот уже Урмас встал на поставленную на стол табуретку, которую придерживала бабушка, и забрался под самый потолок, а я светила свечкой. Бабушка предостерегла Урмаса:
– Смотри, чтоб тебя током не ударило.
Урмас засмеялся:
– Не беспокойтесь, не ударит. Я уже привык. У нас часто перегорают пробки, а чинить всегда мне приходится.
– А у тебя есть сестры и братья? – спросила бабушка.
– Хватает и сестер и братьев, – весело ответил Урмас. – Кроме меня, у нас еще восемь душ детей. Я самый старший.
– Значит, всего девять! – поразилась я.
– Выходит, так, – усмехнулся Урмас, спрыгивая со стола, после того как неказистая наша комнатка опять осветилась.
Почему-то я не стеснялась перед Урмасом этой неказистости, как стеснялась перед другими одноклассниками: из-за этой кучи сестер и братьев Урмас стал мне чем-то ближе.
Я заметила, что и бабушка уже примирилась с Урмасом, и, когда тот объяснил ей, зачем он пришел, бабушка сказала совсем приветливо:
– Вот как! Значит, наша Кадри так хорошо знает русский, что и других может поучить? Ну что ж, учитесь. Лишь бы не шалопайничали.
Когда Урмас ушел, на прощание посоветовав завтра же купить новые пробки на случай аварии, бабушка сказала, закрывая за ним дверь:
– А он мне нравится. Не хуже взрослого.
Мне было так приятно, будто бабушка меня похвалила. Я даже немножко позавидовала этим восьми ребятам, чьим братом был Урмас.
Уже первая четверть прошла. По отметкам я попала в число хороших учеников: тройки были у меня только по алгебре и пению. По эстонскому и русскому языкам я получила пятерки, а по остальным предметам – четверки. Восторг, да и только! Правда, бабушка почему-то особого восторга не выражала. Когда я пришла домой и выложила на стол дневник, она посмотрела в него с таким равнодушным видом, будто я всю жизнь приносила домой такие же отметки, а то и еще лучше. Она даже спросила: