Каинова печать
Шрифт:
– Грибы соленые бери у меня сколько хочешь, сухари есть. Магазины в деревне пустые, но недалеко, в Кощеевке, прямо у большой проезжей дороги, есть маленький рыночек. Там можешь картошки прикупить, яичек, если повезет, какая-нибудь баба хлеба домашнего вынесет. Ягод да грибов свежих не бери, их тут под ногами немерено.
Утром вместе вышли к дороге. Лесник попутку ждать, Виктор на рынок отправился. Стояли за самодельными прилавками четыре пожилые бабы, торговали молоком, картошкой, грибами и ягодами. А пятою была Агафья, Агаша, молодая девушка с черной косой по пояс, с зелеными ясными глазами под темными ресницами. Торговала она поделками из дерева, бересты и обожженной глины. Девушка была так хороша, а поделки настолько искусны, что Виктор прямо застыл у прилавка.
– Здравствуй, красавица! Это что ж у вас за мастер такой живет в глухомани?
Взял в руки сказочную птицу с раскрашенным хвостом из настоящих перьев. У птицы было женское, тонко вылепленное личико. Девушка молчала, словно онемев.
– Может, я вас испугал своим странным видом? Так вы не бойтесь. Я художник, потому мне так и интересны ваши поделки. Просто долго бродил с мольбертом, зарос весь…
Бабы переглядывались, перешептывались, потом одна из них дернула за рукав девушку:
– Ты чего, Агаша? Видишь, мужчина интересуется, а ты словно воды в рот набрала. Похвались, скажи, что сама мастерила.
– Неужели сама? – искренне удивился Виктор. – Где ты училась?
– Нигде не училась, – опять ответила за нее говорливая баба. – Разве что в семье. У них так и идет: от деда к внуку. А тут, вишь, девка приспособилась.
– Дорого ли просите, красавица?
– Сколько заплатите…
– Денег у меня с собой маловато на такую красотищу. Но вот птичку да матрешку возьму.
Положил на прилавок две десятки.
– Это много, – зарделась Агаша, и добавила: – Спаси вас Бог.
И эта фраза вместо обычного спасибо, и необычные поделки, и сама красота девушки в этой забытой богом глуши – все казалось каким-то нереальным.
Виктор немного помедлил у прилавка:
– Скажи, как часто ты здесь торгуешь, если я захочу еще чего купить?
– Да как наработаю, так и выйду. К воскресенью стараюсь, продать легче.
– Ну, до встречи тогда, Агаша-краса, длинная коса.
Встретились они раньше, да так неожиданно, что у Виктора впервые затрепетало сердце от радостного волнения.
Вечером того дня, что побывал на рынке, он почувствовал, что занемог. Болело горло, бросало то в жар, то в холод, как всегда во время простуды отзывалась болью нога. К ночи поднялась, видно, высокая температура, впадал в забытье, в нездоровый, беспорядочный сон. То являлся ему добродушный майор из КГБ, то бронзовое лицо Рустама, а то зеленоглазая Агаша склонялась над ним с ласковой улыбкой. Так промаялся до утра, но и утро не принесло облегчения. Поэтому, открыв глаза и увидев Агашу в проеме двери, не поверил, прикрыл их снова, но видение казалось столь реальным, что заставил себя приподняться, сесть на лежанке. Живая, настоящая Агаша стояла перед ним, глядела изумленными глазами.
– Откуда ты, Агаша? Как оказалась здесь?
– К дяде своему пришла, Трифону Степановичу. А вы почему здесь?
– Приютил меня твой дядя, а сам в город по делам подался. А я вот приболел, – пожаловался Виктор. – Позавчера под ливень попал, промок весь.
– Так я вас вылечу, – оживилась Агаша. – У дядьки мед хороший припасен и травка всякая, и малина. Сейчас только чайник вскипячу.
От душистого травяного отвара действительно полегчало. Агаша подносила кружку к его губам, с ложечки кормила медом, и Виктор подумал, что после мамы Розы никто так не ухаживал за ним. Уснул, не заметил как, а проснулся, когда солнце клонилось к закату. Девушка сидела за столом на лавке.
– Агаша, я думал, ты ушла. Тебя дома не хватятся?
– Отец с матерью привыкли. Я по лесу долго гуляю, то бересту собираю, то какие сучки-задоринки. Есть такие, чуть поправь да подкрась, а из него уже зверушка выглядывает неведомая. Бывает, и заночую тут, у дядьки.
– Тебе бы учиться с таким талантом. Есть отделение – народные промыслы. В Москву бы поехать.
– У меня здесь учителя хорошие. А учиться мне нельзя, да меня и не примут.
– Почему
это?Агаша не ответила, перевела разговор на другое, подбросила в печь дровишек, поставила чугунок с картошкой, достала соленья из погреба.
– Бог мне послал тебя, Агаша, – растрогался Виктор.
– Бог и послал, – серьезно ответила девушка. – Ты как подошел к прилавку, так я и обомлела, потому что во сне тебя видела, да все никак не могла догадаться, где же мы встретимся, если я из деревни дальше леса никуда не хожу. А вот ведь не разминулись.
– Как это – «во сне»? – не понял Виктор.
И опять Агаша не ответила, только улыбнулась лукаво.
– Агаша, я бы твой портрет написал. Только, знаешь как? Обнаженную. Села бы ты на зеленую лужайку, обняла колени руками и положила на них голову. А волосы распущенные падали бы до самых ступней. И это была бы не откровенная нагота, а такая, что лишь угадывается, лишь дразнит. Назвал бы «Лесная нимфа», и любовались бы люди твоей красотой.
– Как же я перед мужчиной чужим оголюсь?
– Сама же говоришь – во сне видела, может, не такой уж чужой. А потом, перед художником, как перед доктором, обнаженной быть вовсе не зазорно. К нам в институт приходят мужчины, женщины, раздеваются и сидят, стараясь не шелохнуться, им за это деньги платят, а мы учимся рисовать человеческое тело. Но это учеба, и нам все равно, мужчина ли, женщина перед нами. Но если пошлет судьба художнику его Музу, это счастье. У всех великих были свои натурщицы.
Агаше разговор не понравился, Виктор не сразу это заметил, спохватился, замолчал.
– Никак на работу зовешь? – усмехнулась Агаша. – Спасибо, мне есть чем на хлеб насущный заработать.
– Ты не так поняла меня, Агаша. За работу платить надо, а мне пока и платить нечем. Я красоту твою запечатлеть хочу.
– Я все же пойду домой, скажусь отцу с матерью, – засобиралась Агаша. – А завтра приду пораньше, тогда и подумаем… Ты поешь да поспи. Утро вечера мудренее.
И опять не спалось Виктору ночью, но уже по другой причине. От снадобья Агаши прошла боль в горле, поутихла в ноге. Но сама Агаша словно не уходила. Едва впадал в дрему, она тут как тут. Он то губы ее искал, то прижимал к себе. Желание обладать ею было так велико, что распирало, болело в паху. Любовный опыт у Виктора был небогатый. Со студентками связываться не рисковал, чуть что – пришьют аморалку, либо жениться принудят. Захаживал иногда к сорокалетней буфетчице Тамаре из кафе напротив института, которое они называли «забегаловкой». Сама пригласила, когда ему порции сосисок не досталось.
– Ты зайди к концу работы, проводишь домой, я здесь недалеко живу. У меня в холодильнике целый килограмм сосисок, себе припасла, но тебе отдам.
Похвалился ребятам, что вечером сосиски притащит, они, переглянувшись, заулыбались.
– Значит, мать-наставница тебя заметила? – спросил Гиви.
– Почему мать-наставница? – не понял Виктор.
– Потому, брат, что у нее не одно поколение студентов любовной науке обучалось. Но ты сходи, сходи.
Тамара накормила, угостила хорошим коньяком и сама предложила: «Оставайся, красавчик». Ни тогда, ни во все последующие разы у него самостоятельно не возникало желание переспать с этой женщиной, но она все брала в свои руки – в прямом и переносном смысле, то ободряя, то подсмеиваясь над тем, что Виктор, не такой уж юнец, до нее не знал женщин. Стараниями Тамары он удовольствие все-таки получал, но сам инициативы не проявлял, не смел первым раздеть ее и уложить в постель. Да и нетерпения особого не испытывал. Однажды, погладив его по груди, Тамара сказала:
– Смотри, шевелюра у тебя густая, а грудь почти гладкая, так, поросль. Вот Гиви до чего заросший, у него, по-моему, даже спина волосатая. – А когда ее рука скользнула ниже, подлила масла в огонь: – А у Рустама здесь все чисто выбрито. Говорит, обычай у них такой, брить надо.
Виктор вскочил оскорбленный.
– Ты что же, весь институт наш обслуживаешь?
– Дурачок! – не рассердилась Тамара. – Это вы меня обслуживаете. Кого выберу, тот и обслужит. Вот Васька мне не понравился, толстоват, а вы все трое красавчики.