Калки

Мы с Джеральдиной часто думали о том, какие чувства испытывает одинокий Джайлс. Калки и Лакшми счастливы вместе. Мы с Джеральдиной в экстазе. Только Джайлс сам по себе. Счастлив ли он? Я сомневалась в этом. Но Джеральдина думала иначе. Она подозревала, что Джайлс — евнух. Считала, что именно этим объясняется его любовь к готовке, игре в шахматы, бридж, триктрак, просиживание в комнате для рукоделия, располагавшейся в восточном крыле Белого дома, и постоянная занятость. А в конце каждого долгого, хлопотливого дня — регулярный уход домой, в Блэйр-хаус.

— Такова моя роль, — ответил Джайлс, по-прежнему не смотря мне в глаза. Он еще раз вдохнул кокаин. — Мне нравится быть одному.

Он достаточно помучился. Я выпустила из рук запретный плод и сменила тему, указав на табакерку с кокаином.

— Какова подлинная цель наркотиков? — Мне хотелось знать, совпадет ли его ответ с объяснением Калки, прозвучавшим в тот холодный день в Центральном парке.

— Цель? — На меня уставилась пара слегка косых глаз доктора Ашока.

— Я никогда не могла понять, зачем Калки понадобилось заниматься контрабандой наркотиков.

— Деньги, дорогая Тедди.

— Конечно. Но я имела в виду религиозную точку зрения. Существует ли какая-нибудь связь между наркотиками и концом века Кали?

— Никакой. Честно говоря, мы всегда осуждали не только употребление наркотиков, но даже склонность к алкоголю и никотину. Наши ашрамы были по-настоящему аскетичными.

— Но вы сами курите, пьете, нюхаете кокаин…

— Я был испорченным сосудом добродетели, дорогая Тедди. Но я ненавижу грешника так же, как ненавижу грех. Это хорошо выразил Уоррен Дрейк: «Мой рот и сфинктер — день и ночь, дыханье смешано с зловоньем в награду за мои грехи». — Я так и не выяснила, откуда эта цитата. Думаю, что это перефразированный Уильям Блейк. В тот момент я решила, что именно наркотики были причиной превращения Лоуэлла в Ашока.

— Ленч готов! — крикнула Лакшми.

Мы встали. Джайлс оперся о мою руку, как будто был глубоким стариком. И прошел пару шагов походкой Ашока.

— Брал ли сенатор Уайт взятки с «Калки Энтерпрайсиз»? — спросила я.

Джайлс провел длинным пальцем под длинным шмыгающим носом.

— Как большинство кандидатов в президенты, Джонни брал деньги у всех. Естественно, мы были обязаны бросить пару пенни в его предвыборную копилку. Тем не менее, Тедди, лично я голосовал бы за него. Да. За президента Соединенных Штатов. Я не шучу. Говорю совершенно серьезно. Потому что Джонни Уайт выступал против уклонения от налогов. Он обладал ответственностью. И сбалансировал бы бюджет тем, что запер бы дверь казначейства и вручил ключ Милтону Фридмену.

Я отстранила руку Джайлса.

— Тогда вам следовало его спасти. Я имею в виду сенатора Уайта.

— Или Милтона Фридмена. Он был настоящим героем нашего времени. К счастью, настала пост-экономическая эпоха. Ох, дорогая Тедди, как чудесно оказаться на пороге Золотого Века, чувствовать захватывающие перспективы и ждать великолепного ленча, приготовленного Лакшми!

Блюда были тщательно расставлены на нижней ступеньке веранды. Калки стоял, прислонившись к колонне, и ел жареного цыпленка. Треуголка Вашингтона сползла ему на уши. Либо голова у Вашингтона была значительно больше, чем у Калки, либо генерал носил под треуголкой парик. Лакшми наполнила хрустальные бокалы Марты Вашингтон пивом. Джеральдина положила картофельный салат на бумажные тарелки.

— Давайте выпьем за Золотой Век! — провозгласил Джайлс. Так мы и сделали. Но он не успокоился. — За возрождение всех тех, кто верил в Калки, миллионы — а в будущем миллиарды — которых теперь хранятся здесь в виде яйцеклеток! — Джайлс положил руку на пухлый живот Лакшми.

Калки посмотрел на Джайлса из-под треуголки и улыбнулся.

— Эй, это моя жена!

— А это мой доктор, — сказала Лакшми, наполняя бокал Джайлса.

Пикник удался. Но его портила духота. Я не люблю Вашингтон летом. Честно говоря, я не люблю его в любое время года. Но он был родным городом Лакшми, а Калки хотелось побаловать ее. Особенно сейчас. Мысль о том, что внутри ее созревает будущее человечество, приводила в трепет всех нас. У нас было такое впечатление, словно четыре миллиарда человек сжались в одну яйцеклетку. Так погасшая звезда становится черной дырой, открывающей дорогу в совершенно другой космос. Золотой Век? Что ж, мы проживем недолго и увидим только его начало. В соответствии с волей Лакшми первого ребенка должны были назвать Евой.

— Странное имя для ребенка Вишну, — сказала я.

— Я экуменист, — спокойно ответил Калки.

— Но, — решительно заявил Джайлс, — истинной верой Золотого Века будет индуизм.

— А зачем вообще нужна вера? — Я продолжала оставаться убежденной атеисткой, несмотря на то, что в силу обстоятельств была вынуждена жить в присутствии бога. Хотя сама я уверена, что никогда не привыкну к этой ситуации, другие относятся ко мне терпимо и считают, что время возьмет свое. Лично я в этом сомневаюсь. Мне хотелось бы считать, что Келли — это Калки, то есть Вишну. Но даже если бы это было так, в моем космосе нет бога. Для меня Вишну — только имя, а не факт.

— Разве можно жить без веры? — Калки вытирал хрустальный бокал бумажной салфеткой. — Все начинается с меня, верно? С того, что я сделал. — Того, что он сделал, отрицать не приходилось. — И с того, что я сделаю. Когда мои потомки заселят Землю, будет только естественно, что они станут почитать своего создателя. Не надо хмуриться, Тедди. Все человеческое требует формы. А я и есть эта форма. Сейчас я в буквальном смысле слова являюсь источником всех людей, а Лакшми — вместилищем нашей расы. — Без всякой причины (или я о ней просто не догадывалась) я вспомнила то, что читал мне раввин-дедушка, когда я была девочкой. Отрывок из Ветхого Завета. Он читал по-английски. Не знаю, как это могло быть, но я все еще слышала его голос: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, который дал его». Нужно будет проверить цитату.

Бело-фиолетовая молния расколола асфальтово-серое небо. Гром донесся до нас с запада. Ветер положил плашмя высокую траву на газоне, обнажив обратную сторону листьев.

Я помогла Лакшми и Джеральдине собрать остатки пикника. Если подумать, странно, зачем мы пытались соблюдать чистоту. Все равно через несколько лет Маунт-Вернон превратится в развалины, а тогда не будет никакой разницы, убрали мы остатки жареного цыпленка и картофельного салата, бумажные тарелки и банки из-под пива или нет.

К тому времени, когда мы вернулись на катер, упали первые горячие капли. Едва мы оказались на борту, как Лакшми воскликнула:

— Смотрите!

На фоне темного неба виднелись силуэты двух жирафов из зоопарка.

Джеральдина достала свою кинокамеру.

— Надеюсь, что будет достаточно света. Зрелище потрясающее!

Жирафы смотрели на нас. Мы смотрели на них. А затем на нас обрушилась новая молния, как огонь с неба, и жирафы исчезли за домом. Жирафы на газоне Маунт-Вернона. Это же надо…

Плыть против течения было нелегко. Ветер поднимал высокие волны. Дождь промочил нас до нитки. Хотя Джеральдина и Джайлс страдали от морской болезни, Лакшми довольно уютно чувствовала себя в каюте. А Калки наслаждался грозой. Он стоял рядом со мной у штурвала и позволял струям дождя хлестать ему в лицо.

Когда я готовилась пристать к берегу, Калки сказал:

— Я хочу, чтобы ты записала все, что можешь вспомнить, начиная с первого дня, когда услышала обо мне. Без умолчаний. Даже когда сомневалась. Мне это безразлично. Просто записывай все подряд.