'Калуга' - 'Марс'

Миша при этом заметил, что у него, наверно, осколком выбило из рук портфель.

Красноармейцы, слушая их, веселились так, словно не было войны, не было фашистов, не было гула канонады, который временами приглушенно доносился сюда.

Неожиданно открылась дверь. В землянку вошел статный военный, держа в руках по котелку, а под мышкой - большой кусок хлеба.

– Где тут наши добровольцы? Получайте!

– О, це важные у нас вояки, - заметил Очередько.
– Сам старшина им вечерю нэсэ!

Ребята поблагодарили и принялись за щи и гречневую кашу.

– Далеко отсюда до передовой?

– осведомился Слава, пережевывая хлеб.

– Та це ж она и есть, передовая! Метров тридцать чи сорок пройдешь от тебе и фашист.

По смеху бойцов ребята поняли, что Очередько шутит, что до передовой еще очень далеко. Они замолчали, обиженные таким несерьезным к ним отношением.

Устав смеяться, приумолкли и красноармейцы. И тогда в землянке заговорил негромкий голос, которого мальчики до сих пор не слышали:

– Так-так! Ну, вот что, молодые люди: разрешите мне задать вам один вопрос?

На топчане по другую сторону двери лежал худощавый человек с длинным носом. Приподнявшись на локте, он щурил на ребят близорукие глаза и улыбался тонкими губами.

– Какой вопрос?
– спросил Слава, не переставая жевать.

– Вот вы желаете воевать с фашистами, защищать Родину. Что ж! Стремление похвальное. Но представьте себе, что все лица вашего возраста побросают школы и отправятся на фронт. Представьте себе, что война продлится года три-четыре. Сколько разведется тогда в стране безграмотных недорослей, из которых нельзя будет сделать ни инженеров, ни ученых, ни хороших командиров! Вы подумали об этом?

– Ого! Вот закавыка так закавыка!
– сказал Очередько.
– Зараз побачим, що они кажут?

Бойцы опять засмеялись и уселись поудобней на нарах, поглядывая на ребят. Те молчали, озадаченные, поставив котелки на колени, устремив глаза в пространство.

– Ну! Начинайте диспут, - сказал кто-то.

– Очень просто!
– вдруг ответил Миша.
– Этого вовсе не может быть.

– То есть чего не может быть?

– Чтоб все ребята ушли на фронт.

– Почему же? Все ребята ненавидят фашистов. Вы вот убежали?

– Мы убежали, а все не убегут. У одних ребят такой характер, что они хотят учиться, а у нас такой характер, что мы хотим воевать.

– Значит, по-вашему, у кого какой характер, кто чего хочет, так и делает?

– Ну да!

Их собеседник повернулся и лег головой на противогаз, подложив под затылок ладони.

– Странно!
– сказал он задумчиво, глядя на потолок.
– А вот у меня, например, такой характер, что я совсем не чувствовал раньше призвания к военной жизни. Что вы на это скажете?

Ребята молчали. Им стало как-то неловко за человека, который сам про себя говорит такие вещи. Это было все равно, как если б он сказал: "А я вот, братцы, трус".

– Н-не знаю... Конечно, всякие бывают характеры, - уклончиво ответил Слава.

– Да. Никакого призвания. Я с детства только и мечтал о том, чтобы стать изобретателем. Перед войной работал на заводе, учился в заочном институте, думал сделаться инженером.
– Он вдруг повернулся к ребятам и снова приподнялся на локте.

– Вы знаете, чем я хотел заниматься? Слышали что-нибудь о передаче энергии на расстояние?

– Знаем. По радио, - сказал Слава.

– Совершенно верно. И вот представьте себе: есть у вас велосипед, а на нем - маленький приемник и электромоторчик. Сели вы на велосипед, повернули рычажок - и едете хоть до самой Москвы, без всякого горючего, без всяких проводов. Неплохо? Да? Ну, а теперь пришла война, и я вот не изобретаю таких велосипедов, а служу в армии, и неплохо, говорят, служу. Что вы на это скажете?

Ребята не ответили. Они с уважением смотрели на этого странного человека.

– Колы бы мы не воювалы, фашист от таким хлопцам жизни бы не дал, заметил Очередько.

Изобретатель повернулся лицом к стене и зевнул.

– По-моему, ребята, если уж началась война, если на твою Родину нападают, ты уж должен делать не то, что тебе хочется, а то, что нужно делать... Ну, кончим нашу дискуссию, а то и поспать не удастся.

Красноармейцы улеглись и затихли. Легли и ребята, накрывшись чьей-то плащ-палаткой. Где-то продолжали раздаваться выстрелы. Откуда-то, вероятно из соседней землянки, то и дело доносился писк телефонного зуммера и монотонный голос:

– "Калуга" слушает... Чего?.. Даю "Луну". Алло! "Марс"! Алло, "Марс"!.. "Калуга" говорит. Двести десятый у себя?.. Дайте его.

– Слава! Слав!
– прошептал Миша.

– Что?

– Слава, вот бы нам такой велосипедик! Правда?

– Ага! А еще лучше - лодку моторную.

Ребята повернулись друг к другу спиной и больше не говорили, но долго еще не могли заснуть. Впервые Славе ясно представились его мама с бабушкой, растерянные, плачущие, в переполненном темном вагоне, а Мише вспомнилась его мама, одинокая, без папы, который уехал на фронт, и вот теперь без Миши, ее единственного сына.

Миша часто задышал, сдерживая слезы. Слава услышал это и притворился, что спит.

Ребята проснулись потому, что кто-то расталкивал их и покрикивал:

– Эй! Друзья! Подымайтесь!

Над ними стоял красноармеец в шинели, с винтовкой.

– Лейтенант приказал вам одеться и быть наготове. Никуда без приказания не выходить. Вот. Завтракайте.

Он поставил на нары котелки, положил хлеб и вышел.

Мальчики сели, моргая заспанными глазами. Только через некоторое время они проснулись окончательно и вспомнили, где находятся.

Землянка была почти пуста. Лишь незнакомый боец, которого мальчики ночью не видели, спал, не сняв шинели, не расстегнув ремня с подсумком. Тяжелый, почти непрерывный гул шел, казалось, откуда-то из-под земли.

Доски на нарах вздрагивали. Временами за дверью слышались торопливые шаги, редкие, отрывистые голоса.

Мальчикам стало тревожно и вместе с тем весело. Натягивая еще не просохший бушлатик, Слава проговорил:

– Что-то там, наверху, делается особенное. Да, Мишка?

– Знаешь, чего делается, Слава? Наверное, бой идет.