Камыши

— О! Ну так вы-то мне позарез и нужны, батенька, — обрадовался он.

Самолет проваливался. Всем своим телом я чувствовал только одно: именно сейчас самолет и бегущая земля соединятся в одно целое. Мне показалось, что моторы перестали гудеть.

И точно так же, как тогда, надо мной пронесся шелест воздуха, и тот страшный удар воздуха, и гул исчезающего моря. Я ощутил беспощадную силу, которая выдирала меня из кресла. Вертя передо мной причесанные головы, белоснежные воротнички и манжеты, разметав вокруг руки с лакированными ногтями, плафоны, газеты, мой пулемет, желтые россыпи гильз, самолет коснулся земли. Мы сели… Вздрагивая и сотрясаясь, тормозя все резче, мы уже катили по надежной и ровной бетонной дорожке Ростовского аэропорта. Вентиляторы пересохли.

Потрясись еще немного, развернувшись, самолет застыл, и все тут же задвигалось. Звуки, рождаясь где-то очень далеко, начали возвращаться, налетая подобно роям пчел, и когда вышла красивая, с набухшими веками, загорелая стюардесса, я услышал ее хрипловатый голос довольно отчетливо:

— Ростов… Гардероб… Прошу оставаться на местах… Температура тридцать семь… Благодарю вас…

За окном тянулся желтый разморенный день.

— Если надо подбросить, за мной придет машина, — сказал Глеб Дмитриевич, делая попытку встать, потому что между кресел образовалась очередь. — Но перед этим по рюмашке. Вас кто-нибудь встречает?

— Да, — ответил я.

Повернувшись к окну, я увидел пепельные завитки духоты над бетоном, искаженное зноем плоское серое здание в слепящих подтеках солнца и толпу, которая размахивала газетами и цветами. Трап уже подруливал к нам, вытягиваясь. Я прилетел… Мне даже стало не по себе от того, что это случилось так быстро.

«Такси»… «Ресторан»… «Аэрофлот»… Глеб Дмитриевич напрасно подталкивал меня локтем. Я действительно не представлял, что ждет меня в этом городе.

— Суду все ясно, — осенило его. — Не буду мешать. Ослепите ее своей зажигалкой, и все будет в порядке, а я подожду внизу.

Я снял рюкзак и положил его на колени… единственный дезертир среди храброго десанта.

Даже трудно поверить, что еще сегодня утром я бродил по тихому Пискаревскому кладбищу, пригретому ранним солнцем, и слышал, как звонко поют птицы, и что еще три часа назад я видел у трапа Олю, ее дрогнувшее лицо, и сейчас там, за окном, другой город, а некогда мне понадобилось целых два года, чтобы добраться от Миуса до своего дома…

Самолет стал похож на пустую раскрытую ракушку. Все сто кресел застыли, продажно зевнув. Толпа разошлась, и только в тени под навесом прохаживался мужчина в соломенной шляпе. День расползался нагретым асфальтом, чемоданами, красивыми милиционерами и тяжелыми бензовозами. Я попытался увидеть Глеба Дмитриевича, и именно в этот момент услышал уверенный приближающийся стук каблуков.

— Вызвать врача? — Опершись о подлокотник стоявшего передо мной кресла, стюардесса посмотрела мне прямо в глаза. — Ааа… Понимаю… И что будете предлагать: Гагру, Сочи или сразу автомашину и дачу? — Она была измотана полетом, на лице чуть пробивалась болезненная желтизна, и мне захотелось подарить ей букет цветов за ее усталость, за ее знакомый хрипловатый голос. — А вы знаете, сколько таких влюбленных у меня бывает каждый рейс?

— Вот в этом-то моя трудность, — ответил я. — Три часа, чтобы отдохнуть, вам хватит?

Теперь не только губы, но и глаза у нее стали твердыми.

— А вот я позову кого-нибудь из экипажа.

Я посмотрел на часы.

— В семь вас устроит? Какие, скажите, вы любите цветы?

Она засмеялась. Но глаза не смеялись.

— Мало ли что я могу обещать, чтобы вы ушли.

— Я приеду сюда в семь. Давайте вот там, возле навеса. Обещаете? А завтра мы, может быть, улетим вместе в Ленинград.

— Ну тогда уж у рыбного магазина. В центре, — усмехнулась она, совсем уже скептически взглянув на меня.

— Я первый раз здесь.

— Ничего, спросите. Если захотите, найдете. Когда вам нужно выпить, вы можете перевернуть весь город.

— Именно я?

— Договорились ведь, кажется, — заключила она.

Я встал, понимая, что ничего из этого свидания, конечно же, не выйдет. Но зачем я затеял это? Ведь опять от растерянности.

Она пошла следом за мной и молча проводила до двери. В лицо мне ударил запах пыли и тугой, как пар, воздух. Глеба Дмитриевича я увидел сразу же. Он стоял возле навеса и, поглядывая на самолет, разговаривал с тем мужчиной в соломенной шляпе.

— Да, между прочим. — Я остановился на последней ступеньке. — А как вас зовут?

— Настя. Нравится?

— Хорошо, что так просто: Настя. До свидания.

— А там, в Ленинграде, была ваша жена?

Стоя внизу, я увидел глянцево-голубоватый ряд зубов, обнаженных в застывшей улыбке.

Я шел через все поле, стараясь смотреть прямо перед собой и остро чувствуя утлость своего тела, бредущего сейчас по бесконечным бетонным квадратам. Миновав газон, я повернул к навесу. Мужчина в соломенной шляпе шагнул было ко мне, прищурившись, вытянув дряблую шею. Не останавливаясь, я тоже взглянул на него. Потрепанные, болтающиеся, как флаги, старомодные брюки, соломенная шляпа точно оплыла от жары, в руке — сетка с помидорами. Глеб Дмитриевич, очевидно, не дождался меня. И я уже собрался повернуть к площади, на которой стояли автобусы, как вдруг увидел его. Открыв высокую стеклянную дверь, он махнул мне портфелем.

Я обогнул газон и пошел к зданию.

— Только договоримся сразу, что платить буду я, — сказал Глеб Дмитриевич, пока мы искали столик.

— Пойдемте к окну, — предложил я. — Сядем там.

Из окна было видно поле, скамейки, газон и вся дорожка возле здания. Теперь человек с помидорами прохаживался по этой дорожке, на которой была тень.

Глеб Дмитриевич протянул мне карточку. Я покачал головой.

— Нет, я только чашку кофе.

— Никогда не спорю с юристами. — И, пытаясь увидеть официантку, он начал потирать руки. — А когда убивают рыбного инспектора, это какая статья?

— Скажите, вы знакомы с тем человеком? — я показал на дорожку. — Я видел, как вы с ним разговаривали.

Он почесал затылок и засмеялся:

— Если вы собираетесь его судить, то я с ним не знаком, — потом снова повернулся к окну. — Это сотрудник здешнего нашего института. Склочный тип. Довольно-таки неприятная личность. Осколок прошлого. А вы что, тоже его знаете?

— А как его фамилия?

— Рагулин. Я прилетел к ним на совещание.

Сбежав вниз, я распахнул дверь и остановился на дорожке. И он опять пошел ко мне, маленький, виновато улыбающийся:

— Галузо?.. Не ты, Витя?

— Костя?.. Здравствуй, Костя…

Мы схватили друг друга, не видя уже ничего вокруг.

— Ты же был громадный, Костя… Громадный…

— Так чего же ты? А я уже решил, в телеграмме что-нибудь напутано. Следующего рейса ждать хотел.

— А дышишь чего так тяжело?

— Да сердечко чего-то, Витя. Барахлит. Ну, хорошо, что приехал…

Я почувствовал, что кто-то пытается нас растащить.

— А ну, стойте, стойте! Что происходит, Константин Федорович? Объясните.