Капитан Быстрова

Тем не менее самолет Быстровой шел хорошо, и Никитин постепенно успокоился, хотя и не перестал следить за поврежденной машиной.

Вскоре Никитина вызвал по радио Сазонов и запросил подробности налета «мессершмиттов». Переговорив с Сазоновым, Никитин связался с Быстровой и весело, слегка по-волжски окая, пробасил в ларингофон:

— «Шестой»! Слушай меня… «Баян» говорит («Баяном» он называл Сазонова), что передал «сорок пятому» (командиру полка Смирнову) о твоей победе. И «девятнадцатый» (контр-адмирал Славин) знает обо всем. Пока им неизвестно последнее наше приключение!.. Очевидно, сейчас передадут, или сами доложим…

— «Сорок пятый» с меня стружку снимет за поврежденную машину.

— Ерунда!

Слова командира не успокоили Наташу. Вдруг самолет надолго выйдет из строя, и ей поневоле придется бездействовать? А как можно сейчас сидеть без дела?!

Пройдя километров двести, летчики увидели очертания знакомых берегов, затем и свой аэродром.

Самолеты пошли на посадку.

4

На следующий день радио принесло тяжелую весть: погибла Герой Советского Союза майор Марина Михайловна Раскова. Ее смерть произвела на Быстрову гнетущее впечатление. Наташа, запершись в своей комнатушке, проплакала все утро.

Раскова была ее любимым героем. История поисков Расковой на Амгуни после рекордного перелета, ее мужество и выдержка в лесных дебрях Дальнего Востока навсегда врезались в память тогда еще совсем молоденькой Наташи. Сейчас она оплакивала знаменитого штурмана и организатора женского авиационного полка и сокрушалась, что ей, Быстровой, так и не довелось познакомиться с Мариной Михайловной. В голове назойливо теснились раздумья о своей жизни, своей судьбе, о том, что ждало ее, Наташу, в будущем… Вновь и вновь с особой остротой оживала затаенная тревога и о семье, попавшей в оккупацию. Мать, сестра, братик… Живы ли они?

Наташа долго стояла у окна. День был грустный, серый. Ветер сиротливо шумел в почерневшей аллее кипарисов. Приближалось время завтрака. Хотелось сходить на стоянку самолетов. Сумеет ли Кузьмин отремонтировать машину за те тридцать шесть часов, которые он попросил у начальства?

Приведя себя в порядок, Наташа вышла на улицу и сразу же попала в струю холодного, влажного ветра, порывами пробегавшего среди деревьев вдоль широкой стены здания.

Тяжелые тучи низко клубились над землей и торопливо летели на восток, навевая тоску и уныние. Промозглый воздух, наполненный запахом моря, пронизывал насквозь и вызывал неприятный озноб во всем теле.

Наташа повернула в столовую. «Поесть все-таки надо… А мать, Паша, Николушка голодают… Только Марине ничего не надо… У нее дочь осталась. Бедная, какую мать потеряла!..»

После завтрака с теми же невеселыми думами она пошла к летному полю. Соблюдая порядок, спросила часового, можно ли пройти на стоянку.

— Пожалуйста, товарищ гвардии капитан. Стоянка открыта…

Летное поле аэродрома ярко зеленело низкой январской травкой: сильные затяжные дожди возродили ее после осенней засухи. Взлетно-посадочную полосу, выложенную шестиугольными цементными плитами, старательно маскировали, делая неприметной с воздуха. Ее то и дело подкрашивали в тон окружающей зелени, даже вырисовывали на ней деревья и кусты, огородики, заборы и черепичные крыши домов.

Истребители стояли каждый на своем определенном месте у лесных опушек летного поля, под маскировочными сетками, густо обшитыми лоскутами буро-зеленого цвета. Эти лоскуты напоминали диковинные листья не известных ботанике растений — величиной в добрый лопух. Сверху обнаружить аэродром было невозможно, и до сих пор ни одна вражеская бомба не упала на его территорию.

Около своего самолета Быстрова увидела группу механиков, техников, мотористов. Не успела Наташа подойти, как все они двинулись прочь от самолета, о чем-то горячо рассуждая, очевидно о повреждениях; кто-то размахивал руками, что-то объясняя. Наташа не сомневалась, что речь шла о ее самолете.

Из-под машины вылез еще один человек. Это был старший сержант Кузьмин, механик Наташиного «яка».

Теперь Наташа была убеждена, что весь этот народ занимался ее истребителем. Хвост «яка» был приподнят с земли трехногим домкратом. «Неужели выявились новые повреждения?» — озабоченно подумала Быстрова и заторопилась к машине.

Остановившись в десяти шагах, она вопросительно посмотрела на Кузьмина и двух оружейников. Ей хотелось по их лицам угадать — большая ли беда стряслась с ее самолетом? Что еще обнаружили в нем?

Первым Быстрову заметил Кузьмин и, бодро взяв под козырек, расплылся в улыбке:

— Здравия желаю, Наталья Герасимовна!

— Здравствуй, Тиша… Как дела-то? — спросила она.

— Дела идут! — ответил механик и снова улыбнулся.

О чем бы Кузьмин ни говорил, улыбка не сходила с его обветренного, коричневого лица. Наташе всегда казалось, что улыбаются не только губы Кузьмина, но и глаза, нос, лоб и даже уши. От механика веяло какой-то завидной легкостью и уверенностью.

Его большие выразительные глаза, опушенные длинными черными ресницами, вызывающе смотрели на все и вся. На самом же деле Кузьмин был на редкость скромным, выдержанным. Эта черта его характера особенно нравилась Наташе, и потому она была дружески расположена к своему механику, безоговорочно доверяла ему.

Веселая физиономия Кузьмина, однако, не успокоила летчицу. Осторожно, словно боясь услышать что-то страшное и роковое для себя, она спросила:

— Идти-то идут, а может быть, плохо?

— Что вы, товарищ гвардии капитан! — с упреком воскликнул Кузьмин. — Я же обещал вам за тридцать шесть часов управиться, да и командиру полка об этом заявил. Значит — порядок!..

— Но где он, порядок твой? — спросила Наташа, комкая в кармане реглана перчатки, свернутые клубочком.

— Мотор уже здоров, Наталья Герасимовна. Стало быть, машина в строю, — пояснил Кузьмин.

Ободряющий тон механика несколько успокоил Быстрову. Она подошла ближе. Под крылом самолета два оружейника чистили замковые части пулеметов. Наташа поздоровались с ними.

— Садитесь, ребята, продолжайте…

Кузьмин, вытирая ветошью замасленные руки, снова заговорил:

— Вчера дотемна, а сегодня с рассвета паримся… Больно здорово вас чесанули! Одна пуля над затылком сантиметра за три прошла, а то и поменьше… Остальные восемь — по фюзеляжу к хвосту.

— А я и не заметила…

— То-то, что не заметили! А надо бы, товарищ капитан, примечать, когда на волосок от смерти…

— Три сантиметра — не волосок.

— Еще с другого направления одна по прибору стукнула, две по мотору и четыре по левой плоскости, недалеко от бака …Словом, дали как полагается! — улыбнулся в заключение Кузьмин, будто был всем этим очень доволен. — Краем крыла не черканули по земле при посадке? — спросил он.