Капитан флагмана

– Вы любите медицину? – спросил он.

– Да, я с детства мечтала стать врачом.

– Как же вы тогда решились?..

– О чем вы?

– Об убийстве. Как вы решились на него?

В голосе его звучало то профессиональное спокойствие, которое нередко уже само по себе может привести в замешательство. Только закоренелые преступники остаются в таких случаях спокойными. Другие обычно быстро теряются и начинают метаться.

– Убийство? – переспросила она.

– Я имею в виду смерть вашей матери, – пояснил Будалов.

Галина растерялась. Только сейчас она по-настоящему поняла, что находится в прокуратуре перед следователем и отвечает на вопросы, которые задаются тут со всей серьезностью, какая может быть, когда человека обвиняют в убийстве.

– Я не убивала ее, – произнесла она чуть слышно, с той искренностью, с какой мог произнести эти слова только глубоко убежденный в своей невиновности человек. – Я не убивала ее. Поймите, я не убивала…

– Вы вводили ей в последний раз лекарства?

– Да.

– Вы знали, что это была смертельная доза?

– Да.

– И мать после этого умерла?

– Да.

– Это и называется убийством. Преднамеренным убийством.

Галина пожала плечами. На ее лице не было страха, только скорбь.

«С ней надо как-то иначе, – подумал Будалов. – С нею так, как со всеми, нельзя. Она сделает все, чтобы удесятерить свою вину. И сделает это потому, что она иначе не может. А как мало надо было, чтобы никто никогда и не подумал о ней как об убийце…»

– Скажите, а она не могла вообще умереть? – спросил он, не подумав, какой нелепостью прозвучит для нее этот вопрос. И только когда она удивленно посмотрела на него, он, досадуя на себя, пояснил: – Дело в том, что, как нам известно, «после этого» не значит «вследствие этого».

– Да, конечно, – ответила она. – Но тут все произошло именно «вследствие».

– Но ведь могло быть и совпадение. Скажем, роковое. Ну да, роковое совпадение. Ваша мать ведь была очень тяжело больна. Когда вы ей вводили лекарства, у нее был приступ. Могла же она умереть от такого приступа?..

– Могла, – согласилась Галина. – Она уже много раз могла умереть. Но мы не допускали.

– Ну вот, – обрадовался Будалов. – Ведь могла она умереть от этого приступа, а не от вашего лекарства.

Галина отрицательно покачала головой.

– Нет, она бы еще долго мучилась. Конечно, если бы не оставить без помощи… Но мы всегда выводили ее из этого состояния. Она бы еще долго мучилась.

– Как долго?

В ответ она снова только пожала плечами. Эта манера недоуменно пожимать плечами, которая вначале даже тронула Будалова своей непосредственностью, сейчас уже раздражала.

– Вы сказали долго. Как долго?

– Не знаю, – наклонив голову и глядя в пол, ответила она. – Может быть, несколько часов, несколько дней, а может быть, и несколько месяцев. Мне казалось, этому конца не будет.

– Чему «этому»?

– Страданиям.

– Скажите, а выздороветь она могла?

Галина вскинула голову, как тогда, когда он произнес впервые слово «убийство». На лице ее появилось выражение гневного протеста, словно ее ударили хлыстом.

– Как вы можете?.. Если была бы хоть малейшая надежда… Она была обречена на страдания, от которых избавить могла только смерть.

– Значит, вы утверждаете все же, что убили ее? – сухо спросил Будалов.

«Как разъяснить ему, – подумала Галина. – Почему он не хочет понять?»

«Значит, вы утверждаете все же, что убили ее?» Она представила себе, как восприняла бы эти слова, если бы они прозвучали из уст какого-нибудь героя кинофильма. «Значит, вы утверждаете все же, что убили ее?» Неужели она должна отвечать на такие вопросы?

– Если вам угодно называть это убийством, пожалуйста.

– А как вы назовете? – спросил Будалов. – Каждый поступок имеет свое название. То, что вы сделали, называется убийством.

– Я избавила ее от страданий, – она произнесла эти слова, глядя не на него, а куда-то в окно. Ему виден был ее профиль – прямой, правильной формы нос и ресницы, длинные, чуть изогнутые кверху, такие обычно рисуют киноактрисам на рекламах. Когда встречаешь в жизни такие ресницы, всегда почему-то удивляешься. Такие обычно подклеивают себе легкомысленные девчонки, чтобы казаться красивее. А вот ей не надо подклеивать.

– Скажите, чему вас учили в институте? – спросил он после долгой паузы.

Этот вопрос заставил ее повернуться к нему. И опять она почувствовала растерянность. «У этого человека удивительная способность ошарашивать вопросами».

– Нас обучали многому. И физике, и химии, анатомии и физиологии… Потом нас учили распознавать болезни и лечить их.

– Вот видите, вас учили распознавать болезни и лечить их. Понимаете, ле-чить. – Он сделал ударение на последнем слове.

– Нас еще учили, что медицина не всемогуща, что есть болезни, против которых мы бессильны. И еще нас учили, – продолжала она, уже не спуская глаз с Будалова, – распознавать страдания – не только боль, а и то, что ее сопровождает – смятение, безысходную тоску и страх. Они порой невероятны, эти страдания. Перед ними бледнеют даже изощренные пытки средневековых инквизиторов и все, что творили в застенках своих лагерей смерти фашисты.

«Вот теперь, кажется, она очнулась немного, – подумал Будалов. – Она стала наступать. Это хорошо. Самое главное – вывести ее из оцепенения. Теперь можно попытаться поговорить с нею более откровенно. Черт возьми, мне еще никогда, никому так не хотелось помочь, как ей!»

– Если бы вы не сказали о том, что сделали, можно было бы узнать истинную причину смерти? – спросил он.

– Я не думала об этом.

– Подумайте сейчас.

– Конечно, если бы возникло подозрение и сделали анализы крови, то обнаружили бы токсичную дозу наркотала. За такое короткое время даже нормальная доза вряд ли всосется, а та, которую я впрыснула… Но, чтобы выявить наркотал, нужно произвести специальные, очень тонкие исследования. Наша лаборатория таких не делает.

– Зачем же вам понадобилось говорить о том, что вы сотворили? – спросил он резко, решив, что сейчас надо говорить без обиняков. – Задумали оборвать страдания, оборвали – и все. Неужели вы не знали, что вокруг этого подымется? Зачем вам понадобилось рассказывать обо всем? Или это бравада?

– Не знаю, поймете ли вы, – произнесла она. – Я очень любила свою мать. Понимаете – очень! А она учила меня никогда не лгать. И вот я не хочу лгать. И, простите, зачем вы так долго допрашиваете меня, когда все ясно?

– Кому ясно?

– Всем.

– Может быть, всем и ясно, но мне многое невдомек. Конечно, если вы устали…

– Да нет же, продолжайте. Пожалуйста, продолжайте.

– Хорошо, – согласился он. – Только у меня к вам просьба: продумывайте тщательно каждый свой ответ. Ведь у нас не простая беседа, а допрос.

– Я не испытываю никаких затруднений, – сказала она. – Спрашивайте, пожалуйста. Я ведь не протестую, я только не понимаю, зачем это нужно, когда все ясно.

– Если бы на месте вашей матери, – начал он после продолжительного молчания, – была другая женщина с таким же заболеванием, такими же страданиями, короче – полная идентичность. Вы с нею поступили бы так?