Капитан флагмана

– Боюсь, не смогу объяснить, – произнесла она. – Это какая-то сумятица мыслей.

– Постарайтесь.

– Я никому не говорила об этом. Даже Сергею.

– А мне расскажите, пожалуйста. Это очень важно.

– Для кого важно?

– Для вас. Бывает обыкновенная трясина, как на болоте, например, но бывает и другая, гораздо опаснее.

– Хорошо, я расскажу. Только постарайтесь правильно понять меня.

Он молча кивнул.

– Их двое. Один говорит, что я поступила правильно. Он мастер рассуждать спокойно. Он как машина.

– А другой?

– А другой мечется в тоске, ломает руки и все время спрашивает: «Как ты посмела? Как ты опустилась до такого? Как ты могла забыть, что ты не только человек, но и врач, который давал клятву всегда и везде бороться за жизнь и только за жизнь?» Я понимаю, это звучит наивно и плакатно, но это именно те слова, которые говорит другой, тот, который в отчаянии ломает руки.

– А что на это отвечает первый?

– Он немногословен и спокоен. Он говорит одно и то же: «Она больше не могла».

– Понятно, – протянул Будалов. – Давайте опять попытаемся восстановить некоторые детали того вечера. Подробности, которые вы мне сообщили вчера, страдают отсутствием последовательности. У меня все время такое впечатление, будто вы в тот вечер находились в состоянии какой-то спутанности.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, у меня было совершенно ясное сознание. Конечно, отдельные мелочи могли не запомниться или запомниться очень смутно. Но в общем-то сознание у меня было ясное.

– Вот и давайте попробуем восстановить все мелочи.

– Давайте, – согласилась Галина.

– В котором часу вы ввели вашей матери первую ампулу наркотала?

– В десять. Это я хорошо помню. Били часы в коридоре.

– Оказывается, вы помните даже звон часов? Очень хорошо. Итак, около десяти часов вечера вы решили сделать матери инъекцию наркотала. Вы обнаружили, что у вас нет йода. Взяли пузырек и пошли в процедурную.

– Да, наливая йод из флакона в свой пузырек, я пролила на халат.

– Вот этот? – спросил Будалов, вынимая из ящика стола и развертывая халат.

– Да, – сказала Галина, с удивлением глядя на темно-синие, почти черные пятна.

– Мне сказали, что вы сами стираете свои халаты. Это правда?

– Да, в нашей прачечной стирают не очень хорошо.

– Куда вы пошли затем?

– В ординаторскую. Там в ящике старшей сестры – медикаменты, находящиеся на строгом учете.

– Вы говорили, что взяли ампулу наркотала, потом сменили халат.

– Нет, я сначала сменила халат – надела халат старшей сестры, а уж потом взяла ампулу.

– А пузырек с йодом где находился?

– На столе.

– Вы сразу вернулись в палату?

– Да.

– Кто видел вас?

– Дежурная сестра. Наденька Скворцова. Она сидела за своим столом и переписывала в истории болезни вечернюю температуру. Я еще попросила у нее немного ваты.

– Итак, вы сделали инъекцию. А потом?

– Кажется, я задремала. Я очень хотела спать. Дело в том, что примерно за двадцать минут до этого я приняла снотворное.

– А вот этого вы не говорили мне, – сказал Будалов. – Что вы приняли?

– Этаминал натрия.

– Сколько?

– Одну таблетку. Вообще-то, чтобы хорошо поспать, мне нужно две. Но я боялась глубоко уснуть и потому взяла только полдозы, чтобы хоть немного вздремнуть, когда маме станет лучше. Она всегда успокаивалась на два-три часа после инъекции. Вот и я решила, что смогу немного подремать.

– Так, может, вы уснули?

– Нет, я не могла уснуть, пока маме не станет лучше. Я только закрыла глаза.

– А шприц?

– Что «шприц»?

– Где был шприц, когда вы закрыли глаза?

– В правой руке. Я держала его в правой руке.

– Куда вы положили пустую ампулу?

– В карман. В левый.

– Мать не сразу успокоилась после инъекции, я знаю: вы говорили, что она о чем-то просила вас.

– Это была не просьба, это была мольба, крик о помощи, хотя говорила она шепотом. Иногда можно кричать шепотом.

– Вы хорошо помните ее слова?

– Они все время звучат в моей голове: «Будь милостива, Галочка. Ты знаешь, как мне тяжело. Так будь же милостива».

– Она произносила когда-нибудь до этого такие слова?

– Нет, никогда.

– Может быть, вы все же уснули?

– Нет, я сидела, закрыв глаза, и думала.

– О чем?

– О жизни и смерти. О том, что жизнь есть способ существования белковых тел, самообновление этих тел. Ассимиляция и диссимиляция. Созидание и разрушение. У нее – думала я о маме – этот процесс уже нарушился. Идет глубокая ломка, конечным результатом которой будет смерть. Это и есть обреченность. И все это у нее сопровождается невероятной мукой. И я должна что-то сделать, чтобы сократить эти муки. Тут я и решила: бывают минуты, когда смерть для человека – самое высшее благодеяние, или вы не согласны?

– У нас ведь не философский спор, Галина Тарасовна. Я слуга закона, а закон запрещает кому бы то ни было распоряжаться чужой жизнью. Давайте вернемся к тому, на чем остановились. Вы сказали, что решили ввести ей дополнительно две ампулы. Вы сразу же пошли за ними?

– Да.

– В ординаторской был кто-нибудь?

– Нет.

– Я потому спрашиваю, что в это время дежурная санитарка стала мыть пол в ординаторской. Это показала Надя Скворцова.

– Там никого не было. Это я точно помню.

– В коридоре на обратном пути вам кто-нибудь встречался?

– Не помню.

– Ладно. Вернемся в ординаторскую. Вы открыли шкаф и взяли коробку с медикаментами, за которыми вы пришли. Кстати, сколько ампул было в коробке?

– Восемь.

– Вы точно помните?

– Да, два раза по четыре, помню, я держала коробку в руках и раздумывала: сколько взять – две или три. Решила, что двух достаточно.

– А потом?

– Я вернулась в палату.

– С коробкой?

– Зачем же? Я взяла две ампулы, а коробку поставила в шкаф. И еще помню, что поставила не на прежнее место, а на нижнюю полку.