Капка

Пока мама убирала со стола и мыла посуду, я и в комнате и в сенях подмела.

Прибежала Нюрка, дверь настежь распахнула:

– Капа!

И села на приступки.

– Ты знаешь... У Настасьи на чердаке кто-то есть. Иду я, гляжу, а оттуда кто-то выглядывает. Черный, лохматый.

– Тише, тише, Нюрк.
– Я подсела к ней и нарочно тревожно шепнула: Там гроб.

Нюрка выпучила глаза.

– И покойник в нем водится?!

– Водится. Страшный, волосы длинные. Зубы большущие.

Я изо всех сил старалась напугать Нюрку, чтоб она не вздумала лезть на чердак, а Нюрка радостно сказала:

– Ой, Капа! Пойдем поглядим.

Напугала!

Теперь от нее не отвяжешься. И дома оставлять нельзя. Всех девчонок приведет к Настасьиной избе на покойника смотреть. Пришлось мне уговаривать маму взять и Нюрку с собой на ферму. Нюрка захныкала.

– Ничего, доченька, ты уж большая. Пора к работе привыкать.

Но Нюрке к работе привыкать вовсе не хотелось. Когда мы пришли в телятник и она узнала, что ей придется вычистить три хлева, она заявила мне:

– Если ты не поможешь мне, я скажу маме, что у тебя есть покойник.

– Я тебе скажу! Я тебе, Нюрк, не знаю что сделаю.

– Все равно скажу.

Я треснула Нюрку по затылку.

Она отбежала от меня и вполголоса вымогательски затянула:

– Мама. А... у... Капки... есть... Будешь за меня чистить?

– Нюрка, - взмолилась я, - у меня у самой хлевов целый порядок. А у тебя только три, да и то малюсенькие и почти что чистые.

– Будешь?
– угрожающе повторила Нюрка и громко произнесла: - Мама!

– Буду, Нюра, буду...

– И покойника покажешь?

– Покажу, Нюр, покажу.

А про себя подумала: жди. Вот перепрячу Шурку и такого покойника покажу, сама покойником будешь, "Брила" (так Нюрку дразнили за толстые губы). И Шурка тоже... Набедокурил, так уж и сидел бы смирно, а то выглядывает.

Вычистив один хлев, я окинула взглядом телятник и поняла, что со своим и Нюркиным заданием мне не управиться до самой темноты.

– Мам, уж очень много на сегодня.

Мама оперлась на вилы, подумала и убавила мое задание на два хлева.

Хорошая у меня мама. Справедливая. И работаем мы с ней всегда по заданию. Сами себе даем задание. Так интереснее. Где поторопишься, где отдохнешь. А без задания работается как-то не весело. Сколько ни делай ни конца работе, ни края не видать. И тянешь время. От завтрака до обеда, от обеда до ужина.

Как только я вычистила три хлева, Нюрка запрыгала от радости.

– Мам, мам! Я все. Можно мне домой идти?

Я остолбенела. У меня язык отнялся.

Ох уж эта лентяйка Нюрка! Ни стыда у нее нет, ни совести. Я, когда была такая, как она, не ленилась. Я и полы мыла, и маме помогала, и за водой ходила, и за папой ухаживала. А она... Большая уж, ростом меня догоняет, осенью в школу пойдет, а лодырь лодырем. С Сергунькой, ежели он прихворнет, и то не хочет понянчиться.

– Мам!

– Слышу, слышу.

– Я закончила.

– Закончила? Капе помоги.

У меня отлегло от сердца.

Я поймала Нюрку за руку, втащила в хлев, прижала в угол. Нюрка оторопела. Она не ожидала от меня такой ярости и не проронила ни слова, даже когда я легонько стукнула ее спиной о стену.

Через несколько минут я раскаивалась в своем поступке.

Нюрка старательно чистила хлев и боязливо поглядывала в мою сторону. Черен лопаты в ее руках оказался непомерно большим, толстым и длинным. Под ее блеклым, бывшим моим, платьицем двигались худые, острые лопатки.

Зачем я ее обидела? Маленькая она еще, глупенькая. И из-за кого? Из-за Шурки. Побоялась, что она найдет его на чердаке и его выпорют. Ну и что? Так ему и надо.

– Иди, Нюр, домой.

Сказала и замерла в тревоге.

Вспомнила Зойку, багровый рубец на ее плече. Мрачный чердак, гроб.

Сидит Шурка в темном углу и вздрагивает от каждого шороха. Голодный. Меня поджидает, надеется на меня. А на улице уже темнеет.

Мама прошла пролетом, включила свет.

Шурка хоть и не пугливый, а все же страшно. Мало ли, что гроб пустой.

– Ты не пойдешь, Нюр, домой? Правда? Чего там одной делать-то? (Нюрка молчала.)

Вот доделаем, и все вместе пойдем.

Нюрка ни звука.

– Нюр, а хочешь, я тебе подарю ту желтую ленту?

Нюрка обернулась:

– Я красную просила.

– Желтая, Нюр, почти что совсем новая. А красная что? Красная стираная.

– Мне красную надо.

– Ладно, я тебе и от красной кусочек отрежу.

– Мне всю надо.

– Куда тебе, Нюр, всю. Вся она длинная.
– Я поставила лопату и развела руки.
– Во какая.

Нюрка отвернулась.

Пришлось пообещать ей всю ленту, но с возвратом. Нюрка заулыбалась.

И я улыбнулась. А на душе у меня было не до радости. Жалко мне было красной ленты. А по Нюркиной улыбке я поняла, что придется проститься с лентой на веки вечные. И я решила схитрить. Я придумала игру. Разделила хлев на две равные части, сказала:

– Маленькая часть, Нюр, твоя. Большая - моя. Если ты вычистишь быстрее меня, то половина красной ленты твоя насовсем, а ежели я быстрее то моя. Потом перейдем в другой хлев. Если ты меня и там обгонишь, то вся лента твоя насовсем.

Нюрка согласилась.

И не удивительно. Она явно видела свое превосходство. Завлекая ее в игру, я умышленно взялась чистить весь хлев, а ей оставила небольшой уголок.

Нюрка, понятно, меня опередила. Обрадованная, она вытирала рукавом вспотевшее лицо, смеялась надо мной и даже покровительственно помогала мне.

В другом хлеву работы у Нюрки прибавилось. Но она не обратила на это внимания.

И я не стала ее опережать. Уж очень она старательно работала. Уж очень ей хотелось быть первой. На мое предложение отдохнуть она только недовольно хмыкнула: отдыхай, мол.

Я улыбнулась. С Нюркиного носа падали капельки пота.

Закончили мы уборку второго и третьего хлева вместе.

Запыхавшаяся Нюрка недоуменно посмотрела на меня. В ее взгляде были и тревога, и удивление, и досада.

Я поспешила успокоить сестру. Расхвалила ее на все лады. Сказала, что она молодец из молодцов, что она куда лучше меня: и быстрее и чище.

– Просто, Нюр, тебе участок попался такой уж грязный. Но ты не расстраивайся, в другом хлеву ты меня обязательно обгонишь.