Капли дождя

Опять хвастается, отметил Тынупярт. Сегодня его раздражала каждая ее фраза, все поведение.

– А время защиты тоже определили?

Спросил машинально, и диссертация сына его тоже нисколько не интересовала. Раньше он пристрастно следил за его успехами. Весной они затеяли ожесточенный спор, который увел их далеко от темы предполагаемой диссертации. Он обвинил Лембита в карьеризме, а тот в свою очередь назвал его человеком, живущим с шорами на глазах, которому ход истории подкосил ноги. Спор закончился некрасиво. Эдуард, потеряв самообладание, набросился на сына с кулаками; не заметь он округлившихся, испуганных глаз забравшегося на дерево внука, может, и прибил бы до бесчувствия. К счастью, Лембит держал язык за зубами, и Кулдар тоже молчал. Какое-то время внук избегал деда, и понадобились усилия, пока он стал снова относиться к нему по-прежнему.

– Наверное, через полтора года. Точно не знаю. Рано еще.

Отвечая, Фрида украдкой взглянула на ручные часы. У нее были модные, большие, четырехугольные золотые часы. На себя Фрида не жалела денег. Иногда у Эдуарда возникало подозрение, что у жены есть любовники - мужчины помоложе, которым лень работать и которые за хорошую выпивку и любезно подносимые рублики готовы улечься в постель хоть с бабкой самого дьявола,

– Тебе, кажется, некогда, не смею больше задерживать, - с нескрываемой скукой и издевкой сказал Тынупярт.
– Спасибо, что нашла время, навестила. Чувствую себя куда лучше, вполне достаточно, если разок в неделю заглянешь. Кулдара можешь с собой не брать.

Фрида чувствовала его недовольство, но не понимала причины. Гиргенсон предупреждал, правда, что болезнь сердца, особенно инфаркт, влияет на психику, но Фрида сочла это докторским умничаньем. Ей казалось, что она знает своего мужа, но теперь Эдуард становился все более чужим.

– Кулдар так рвался к тебе, прямо дождаться не мог, когда я соберусь навестить тебя, - оправдывалась Фрида и пытливо взглянула на уставившегося в потолок мужа.
– Еще вчера начал просить, чтобы я не уходила одна, обязательно взяла с собой. Он так привязан к тебе. Все дедушка да дедушка, когда он поправится, когда домой вернется? Только об этом и слышишь,

По-прежнему глядя в потолок, Тынупярт сухо сказал:

– Сегодня был, и хватит. Больница не для детей. И пусть гуляет побольше.

– Кулдар, иди сюда и попрощайся с дедушкой, - поднялась Фрида.

Эдуард понял по голосу жены, что она обиделась.
– Мы уже уходим? спросил внук.

– Да, мой маленький. Дедушке нужен покой. Идем, почитать можешь и дома.

Кулдар послушно подошел и протянул деду руку.

– До свидания, Я всегда буду приходить с бабушкой. И с мамой и с папой тоже приду. Поправляйся скорее.

Тынупярт чувствовал, как внук изо всех сил старается пожать ему руку,

– Будь хорошим ребенком папе и маме и бабушке, - глядя куда-то мимо, сказал Тынупярт внуку.

Фрида думала, что если так пойдет дальше, то скоро с мужем невозможно будет жить. Не стесняется посторонних, обижает, хочет поскорее отделаться, не терпит никого, даже Кулдара, который Пыл для него всем.

– Дедушка, почему ты не смотришь на меня?

– Дедушка болен, - попыталась выйти из положения Фрида.

– Когда подаешь руку, надо смотреть в глаза.
– Кулдар был убежден в своей правоте.
– Дедушка сам учил.

– Ты прав.
– И Тынупярт глянул в глаза внуку.
– Всего доброго.

– До свидания,

Внук уже "подбежал к двери.

– Раньше времени со счетов меня не сбрасывай, - сказал он жене, когда она нагнулась поцеловать его в лоб. Такое целование стало во время пребывания его в больнице для Фриды ритуалом. В первые недели она дни и ночи просиживала возле него, кормила с ложечки, как грудного, и поила соком, который выжимала из собственных вишен. После, когда Эдуарду разрешили сидеть и есть самому, стала навещать через день. Приходя и уходя, всегда целовала в лоб. Теперь Фрида являлась раз в два дня, посещения стали реже, привычка же целовать осталась. Фриде нравилось быть дамой "тонкого" обхождения, великосветскую даму Фрида начала строить из себя еще со школьной скамьи. Тыну-пярт вдруг обнаружил, что ему вообще не понять ее подлинную сущность. Может, то, что Фрида ждала те двенадцать лет, сделало его слепым, и только сейчас он прозревает. "Кто знает, быть ли ему еще прежним ломовиком" - не в этом ли она, истинная Фрида? А может, он несправедлив к ней? Извелся от болезни, озлобился от лежания, помешался от идиотского сведения счетов с самим собой, ожесточился и обозлился на весь свет? Разве жена, которая думает только о себе, дожидалась бы двенадцать лет?

Тынупярт почувствовал, как вздрогнули ее губы, но держалась она великолепно. Только шепнула; "Ты несправедлив", выпрямилась, даже улыбнулась и грациозно направилась к двери. Да, несмотря на сорок шесть лет, шаг ее оставался легким, фигура лишь чуточку округлилась. Завитая, подкрашенная, стянутая корсетом, в туфлях на высоком каблуке, которые так шли к ее статной фигуре, Фрида выглядела лет на десять моложе.

Она не забыла обернуться в дверях, улыбнулась, и ему, и другим больным, и их гостям. Фрида неизменно ведет свою роль, демонстрирует свойственное истинной даме пренебрежение к мелочам.

Кулдар помахал дедушке рукой:

– Я приду еще.

– Умный у вас мальчик, - сказала гладкощекая старушка, занятая тем, что заставляла мужа есть.

– Очень умный, - дожевывая сыр, согласился худой, сморщенный жизнерадостного вида старичок, - Повезло бы только ему с женой,

– Все ты ерунду мелешь, - пожурила старуха.

Тынупярт вспыхнул. Ему показалось, что старичок нарочно поддел его. Он сжал зубы, чтоб не куснуть в ответ. На этот раз воля взяла верх.

Андреас Яллак заметил своих гостей только тогда, когда они остановились у его постели. Может быть, вздремнул, большую часть дня он все еще спал или пребывал в каком-то тумане, между сном и явью. Определенно ему давали по-прежнему успокоительное или это следствие шока. Со слов врачей Андреас понял, что находился в шоковом состоянии. Тряхнуло так, что до сих пор еще не пришел в себя. Он не допытывался, что ему вводили, какими таблетками пичкали. Был спокойным больным. Чересчур даже спокойным, считала Элла. У врачей надо спрашивать, надо допытываться, врачи люди неплохие и не халатные, только дел вот у них невпроворот, бывает, забывают просто, хотя ни один медик, включая санитара, не смеет ничего упускать из виду. Только и врач тоже человек, так что и с него нельзя спрашивать больше, чем с себя. Сейчас, когда врачи бесплатные стали, все, кому не лень, шастают от доктора к доктору с пустяками всякими. Клиники и больницы переполнены, хотя и врачей и больниц теперь намного больше. Она, Элла, вековая сиделка, уже сорок лет проработала в клиниках и госпиталях и хорошо знает, что к чему. Сестры тоже замотаны, не говоря уже о санитарках, у которых и зарплата-то небольшая. Не всякий польстится на нее. К тому же санитарок мало предусмотрено, главный врач клянет вышестоящие инстанции и прочие учреждения, которые утверждают штаты, и ищет способы обходить предписания. Не будь готовых прийти на помощь больных из тех, что уже не лежачие, да не будь близких или родных, которые помогают, то не знали бы, как и справиться. "Если бы все были такие, как ты, одинокие, - говорила Элла Андреасу, - тогда беда чистая". Но тут же успокоила: не в упрек ему говорит, хотя каждый одинокий мужик и достоин осуждения. Не завязалась жизнь с одной бабой - бери новую, потому что семья основа народа и человечества, какая бы там власть ни была. Когда семьи разваливаются, когда мужики и бабы одинокими остаются, это словно костоед народ точит, как гниль выедает дерево. В один прекрасный день буря повалит наземь дерево, переломит истлевший ствол или вывернет его с корнем. Тут и народу конец. Ей, Элле, не повезло, в пятьдесят втором муж бросил, одну оставил с тремя детьми. Назначили его заведовать большим магазином, и стал он пить, путаться с продавщицами. Но она все равно не жалеет о своем замужестве. Вырастила двух сыновей и дочку, у сыновей уже свои семьи, и дочка с женихом отнесли в загс заявление. Детям она не давала баклуши бить, сызмала пристрастила к работе: кто во время летних каникул посыльным был, кто садовнику помогал, кто замещал продавщиц, ушедших в отпуск. Среднюю школу все окончили, старший сын работает и дальше учится, заочно, как теперь говорят. Через год Политехнический кончит. Ему уже сейчас предлагают место начальника нового цеха, но он не торопится, говорит, что сперва диплом получит. Так рассказывала о себе Андреасу Элла.

Вначале Андреас не обратил внимания на второго посетителя, заметил только гостью, но воспринял ее как-то странно, не целиком, а частями. Сперва руку с длинными, гибкими пальцами.

То, что это Маргит, он понял сразу, еще раньше, чем взгляд его остановился на ее лице. У Маргит были длинные, гибкие, будто наэлектризованные, пальцы. На указательном - старинное кольцо с рубином, оно-то и запомнилось Андреасу. Он знал, что и на другой руке у нее тоже кольцо. Кольца были ее слабостью, в этом она ему сама призналась. "Чем старше становлюсь, тем больше люблю их", - говорила Маргит, и при этих словах у Андреаса появилось даже подозрение, не прикидывается ли она. Но и без сверкающего огнем рубина он узнал бы руку Маргит, десять дней назад, в воскресенье, перед инфарктом, рука эта ласкала его, нежно заслоняла глаза, когда Маргит отдавалась ему. "Не смотри", - шептала она и наконец прижала к плечу его голову. Маргит говорила, что с такими, как у нее, пальцами она могла бы стать или пианисткой, или скрипачкой, но ее не влекло сидеть за роялем или пилить смычком, ее тянуло к технике, к спорту и мальчикам.

В длинных пальцах Маргит были цветы, ярко-красные гвоздики, она держала их возле грудей, груди были второй частью тела, на которую наткнулись сонные глаза Андреаса. От грудей глаза его поднялись выше, к плечам и шее, и только после этого он полностью охватил Маргит взглядом.

Хоть он и узнал Маргит, ее присутствие здесь казалось Андреасу невозможным, и ему подумалось, что на самом деле это не из плоти и крови женщина, а лишь образ ее, что Маргит просто вспоминается ему, так же как и обстоятельства той воскресной автобусной поездки или беседа в молодежном лагере. Постепенно он стал понимать, что Маргит на самом деле здесь, возле его кровати. Сознание этого взволновало его. То была не радость, от которой кровь приливает к лицу, скорее чувство неловкости, что видит его таким беспомощным на больничной койке, где он не смеет сам даже сесть. Сразу же возник вопрос, зачем она пришла, - может, именно это больше всего и взволновало его. Только вчера вечером, когда Элла кормила его, он спросил себя: а заботилась бы о нем вот так же Маргит?
– и не смог ответить себе. Она искала его близости - это да, но что в действительности он значит для нее? Маргит сказала, что третий раз она замуж не пойдет, даже за него, хотя он, Андреас, и способен осчастливить женщину, а это не каждому мужчине дано. Казалось, что привязана к нему, но одно дело спать с мужчиной, другое - ухаживать за больным человеком. Так цинично подумал Андреас, когда Элла поила его из кувшинчика с носиком. А теперь вот тут, у его кровати, стояла сама Маргит во плоти.

– Здравствуй, - протянула она ему руку.
– Ты выглядишь куда лучше, чем я думала.

– Ты на удивление крепкий парень...
– услышал Андреас также слова, произнесенные мужчиной.

Он повернул голову и снова поразился: по другую сторону кровати стоял Таавет Томсон, которого он знал с детства. И тотчас возник новый вопрос: а что, Маргит и Таавет, они знакомы?

– ...так прихватило - и такой отличный цвет лица, - закончил Таавет свою мысль.

Андреас поочередно пожал протянутые ему руки.