Кара

Примерно в то же самое время к лихим милицейским парням из «тридцатки» незаметно подкралась беда. Как всегда неожиданно подошла к концу водка. Не глядя, что дежурный по отделу уже громко храпел перед дверью в ружпарк, а помощник его тихо дохнул, склонившись на пульт, под ударом судьбы чекисты не дрогнули. Начальник резерва старший лейтенант Марищук помахал энергично рукой подчиненным, кинувшимся было будить водителя поносно-желтого «УАЗа»:

— Не след, нехай хлопец покемарит, — и, лично усевшись за руль, негромко затянул:

Вот заходю я в магазин, ко мне подходит гражданин лягавый, бля, лягавый, бля, лягавый. Он говорит: «Такую мать, попался сволочь ты опять, попался ты, бля, понял, бля, попался!»

Сидевшие рядом с начальством старшина Сидоренко и сержант Дятлов, хоть песня и рвалась наружу, подпевать не смели, а зорко всматривались в холод осенней ночи, надеясь в душе, что милицейская удача все-таки коснется их своим белоснежным крылом с широким генеральским лампасом посередине. Однако в «пьяном» углу был полнейший облом, на «пятаке» тоже никого не было. Громко матеря проклятых кооператоров, понастроивших лабазов, где водка днем и ночью в полный рост, чекисты решили прокатиться до метро — авось все-таки повезет.

На улице было холодно, под колесами «УАЗа» сухо хрустели замерзшие лужи. Заметив неторопливо ковылявшего по тротуару мужика, стражи правопорядка невольно содрогнулись: он был бос, а на себе имел только длинный мохеровый свитер, тем не менее прикрывавший его мужскую красоту только отчасти.

— Ага, педераста поймали! — Сержант от радости даже заржал. — Налицо развратные действия! — И тут же старшина Сидоренко глянул на него укоризненно.

— Не Дятлов ты, а щегол натуральный. Какие на хрен развратные действия? С кем? С самим собой? Да в такую пору болт даже если и встанет, то потом отвалится от переохлаждения. Спортсмен это, морж, видишь, к Неве ковыляет купаться.

Конец дискуссии положил старший лейтенант, резко затормозив машину у тротуара и несколько некстати поинтересовавшись:

— Эй, мужик, документы есть?

«Ну, только этого не хватало». — Заметив еще издали, как милицейский «УАЗ» остановился около Берсеньева, Катя поспешила вперед, чтобы законстатировать перед чекистами его статус кво — болезный он, не в себе, — но тут же остановилась. На ее глазах Мишаня буквально размазал любопытного лейтенанта по стене дома, старшине, поспешившему начальству на помощь, основательно досталось по черепу, да так, что ноги не выдержали, а схватившийся было за ствол сержант получил стремительный боковой в челюсть и тихо залег у колес.

«Иди к Хармакути, поклонись солнцу». — Голос в голове Савельева звучал не переставая. Даже не оглянувшись на усохших служителей закона, он двинулся туда, куда ноги несли его сами.

— Миша! Мишаня! — Осознав наконец, что ее не слышат, Катя двинулась за Берсеньевым следом. Ясно отдавая себе отчет, что совершает глупость, громко, по-бабьи разревелась — ну за что это все ей?

Наконец Юрий Павлович дотащился до рынка, тут же ноги понесли его к набережной, и, проковыляв вдоль трамвайных путей, он оказался у постамента одного из сфинксов, прибывших в Северную Пальмиру из древних Фив еще задолго до эпохи исторического материализма. Рука Савельева сама собой коснулась тысячелетнего камня. Сейчас же красная пелена перед его глазами рассеялась, голос в голове затих, и Юрий Павлович внезапно почувствовал, что на улице студено, а он почти что не одет. «Ядрена вошь, как это меня сюда занесло?» — Он принялся прыгать на месте, пытаясь согреться, а заметив Катю, почему-то зареванную, страшно обрадовался и приветственно помахал ей ладонью:

— Ты что это, мать, со мной на пару выгуливаешься?

Натянув брюки и обувшись, он удивленно оглядел себя. Чувствуя, как его начинает колотить от холода, Савельев вопросительно посмотрел спутнице в глаза:

— Слушай, а вообще, что мы здесь делаем?

Не ответив, Катя заплакала. Решив, что действительно для разговоров время было неподходящее, ликвидатор принялся ловить машину. Учитывая его внешний вид, а также время суток, сделать это было весьма непросто, однако, засветив полтинник, Савельев все же фаланул едва живого инвалида на ржаво-синем «Запорожце». Скоро творение родной автомобильной отрасли благополучно дотащилось до Катиного дома.

— А что, собственно, стряслось-то? — Первым делом ликвидатор полез в ванну. Хотя его тело все еще содрогалось от холода, ни один член он себе, оказывается, не поморозил. На душе у Юрия Павловича было спокойно и радостно, как будто он только что совершил что-то очень важное и хорошее.

— Ты встал и пошел. — Катя уселась на ящик с грязным бельем, где обычно любил сворачиваться в бараний рог кот Кризис. Она попыталась улыбнуться, но губы ее дрожали. — Потом чуть не прибил ментов и, проковыляв с голой жопой до моста, пришел в себя. Надеюсь, что навсегда.

— Ни хрена не помню. — Савельев осторожно, чтобы не наделать луж, принялся вылезать из воды и потянулся за полотенцем. — Слушай-ка, солнце мое, а что означает по-вашему Хармакути? Просвети, сделай милость.

— Думаешь, я все так и помню? — Катя закрыла за собой дверь и, включив в комнате свет, придвинулась к книжному шкафу. — Здесь должно быть, сейчас посмотрим. Вот, пожалуйста. Хармакути — это древнее название сфинкса, дословно «солнце на горизонте», основанное на том, что каменный колосс смотрит на восток. — Катя подняла глаза на покрасневшего после ванны Савельева и снова уставилась в книгу. — Вероятно, может служить синонимом любого предмета, выполненного в форме фигуры древнеегипетского синтеза, то есть сфинкса. — Неожиданно глаза ее округлились. — Ведь ты к нему и шел, без штанов, посреди ночи, а зачем?

— Знаешь, понятия не имею, — Юрий Павлович вдруг почувствовал, как на него надвинулась страшная усталость, и он присел на постель, — будто толкало что-то в спину — иди, иди, иди, иди.

Глаза его начали закрываться, но Катя внезапно яростно тряханула Юрия Павловича за плечо:

— Ты что, не понимаешь, что с этим не шутят? Хочешь по-настоящему вольтануться? Завтра же двигай к врачу, знахарке, экстрасенсу, куда хочешь, но давай лечись, гад.

— Угу. — Савельеву казалось, что он стремительно падает на дно бездонного колодца. Приземлившись наконец на что-то очень мягкое, он блаженно вытянулся, и Морфей крепко обнял ликвидатора своими крылами.

Глава двадцать пятая

Когда Савельев проснулся, за окном уже вовсю светило солнышко. Часы показывали начало двенадцатого. «Нас утро встречает прохладой». — Бодро поднявшись на ноги, он увидел на столе «Рекламу-шанс» недельной давности, где красным были подчеркнуты призывы от лепил, экстрасенсов и колдунов, дружно обещавшихся избавить за долю малую от любой напасти.

Основательно в отхожем месте газетку изучив, Юрий Павлович направился в ванную, затем долго разминал все свои члены и, очутившись наконец на кухне, узрел записку от Кати: «Мишаня, родной, поправляй здоровье драгоценное. P. S. Если худо с финансами, в морозилке лежат двести баксов». Савельеву сделалось смешно: надо же, доллары в холодильнике, это что-то новое, обычно женский пол сберегает бережно сбереженное в шкафу под бельем. Вытащив остатки вчерашней жареной курицы, он шваркнул их вместе с недоеденным пюре «дяди Бена» на сковородку. Больше есть было нечего. Попив чайку с твердокаменным, как из хижины дяди Тома, бубликом, Юрий Павлович гусятницу мыть не стал, а плеснул в нее кипятка и принялся звонить по объявлениям.

Белый маг, оказывается, забурел и работал лишь по предварительной записи, потомственный колдун был нынче не при делах, а экстрасенс Васисуалий решал только половые проблемы. Когда ликвидатор уже собрался послать всех оккультных товарищей к чертовой маме, вдруг прорезался вящий, астролог и адепт каббалы, без понтов согласившийся в тему вписаться.

— Эн-Соф да поможет нам, — несколько торжественно произнес он и, назвав время и место, отключился, а Юрий Павлович, все это на бумажку записав, отправился домывать гусятницу.