Карнавал судеб

На улице лил дождь, капли стучали о жалюзи. Завтра она покинет Сан-Мигель и отправится в «Маривал» — припасть к своему источнику вечной юности…

— Сколько тебе лет, Максим?

— Двадцать три, моя обожаемая Ким.

Она снова поцеловала его.

— Уже такой старый!

После ухода любимого она лежала в постели, вспоминая каждое его слово и объятие. Ее Максиму всего двадцать три… Почти на десять лет моложе ее. Такой молодой, такой неискушенный, в то время как она ощущает себя древней, уставшей от жизни старухой! Она радовалась опущенным жалюзи: в эти дни полумрак был для нее куда лучшим союзником, чем дневной свет.

Она подумала о молоденьких красотках Бенедикты с их сверкающими глазами и чувственными губами — смешливых, готовых на все, лишь бы заполучить молодых мужей. Господи, они же так хороши, что просто съесть хочется, как мороженое! Сан-Мигель — страна молодых, здесь девушки начинают «выходить в свет» в пятнадцать лет, в шестнадцать выходят замуж, а бабушками становятся женщины чуть постарше Ким. Теперь, когда она нашла Максима, как было бы ужасно потерять его из-за какой-нибудь девчонки в два раза моложе ее самой! А Максим такой привлекательный…

Она вызвала к себе Селесту.

— Я решила не брать тебя с собой в «Маривал» в этом году: хочу, чтобы ты осталась здесь и присмотрела за… — она запнулась, — моим гардеробом… — но тут Ким поняла, что врать нет смысла: — за Максимом, чтобы с ним все было в порядке. Я буду связываться с тобой из Швейцарии.

— Очень хорошо, миледи. — Селеста наклонила голову. — Позвольте заметить, я никогда не видела вас такой ослепительной!

«Лгунья!» — подумала Ким. Как может быть ослепительной женщина ее возраста?

В следующий понедельник Ким сидела в кабинете доктора Фрэнкла, залитом ярким светом.

— В этом году я настроена очень решительно! — заявила она.

— Что значит «решительно»? — улыбнулся он.

Ким объяснила, что он должен употребить все свое мастерство, сделать все возможное и невозможное, чтобы убрать малейшие возрастные изменения в ее внешности, подтягивать ее кожу до тех пор, пока она не станет как у новорожденной. И неважно, какие страдания ей придется при этом перенести!

Потому что только скальпель хирурга может внести поправку к календарю, только он способен остановить время.

— Сделайте меня молодой! — умоляла Ким Великого Кудесника с отчаянием, рожденным страстью. — Сделайте меня моложе моего возлюбленного!

Париж

В конце июля Тонио приехал за женой в Париж. В это время она позировала фотографу из «Пипл» в своем номере отеля «Ритц», чтобы явить миру новый, в очередной раз помолодевший облик Ладориты. После ухода корреспондента Тонио поздравил ее с достигнутым результатом, хотя и с некоторой долей иронии:

— Мой Бог, славный доктор Фрэнкл на этот раз просто превзошел себя! Клянусь, тебе не дашь и двадцати! Ах, как я завидую тебе, твоей цветущей молодости и свежести! Просто удивительно, чего достигла современная наука… Теперь о твоем костюме для предстоящего бала: мсье Сен-Лоран уже закончил его?

Ким утвердительно кивнула.

— И кем же ты будешь, любовь моя, — святой или грешницей?

Но Ким вовсе не хотелось говорить о бале: каждое движение мышц лица доставляло ей боль — со дня последней операции прошло слишком мало времени. Наверное, доктор Фрэнкл немного перестарался под ее нажимом… Но была и еще одна причина для тревоги: со времени отъезда из Сан-Мигеля она не получила ни одной весточки ни от Селесты, ни от Максима.

— Что творится дома? — перебила она Тонио. — Я знаю только о тех ужасах, про которые печатают в газетах: стрельба, бунты — похоже, там сейчас полный хаос!

— Половина из этой писанины — вранье, — ответил Тонио. — Я был там несколько дней назад и уверяю тебя, что ситуация скоро будет под контролем.

— Но, Тонио! — Она старалась побороть панику. — Я весь последний месяц не могла связаться по телефону со своей горничной! Телефонистка на коммутаторе не соединяла меня!

Он холодно взглянул на жену: похоже, он играл с ней как кошка с мышкой.

— А зачем тебе понадобилась твоя горничная, мой ангел?

Ким осторожно подбирала слова:

— Я хотела поговорить с ней до того, как она отправится на Лонг-Айленд, и сказать, что привезти мне из моих туалетов, какие драгоценности — для бала.

Тонио улыбнулся:

— Что касается твоих драгоценностей, о них уже позаботились. Я подумал, что пока в Сан-Мигеле не совсем спокойно, безопаснее будет вывезти из «Парадиза» самое ценное. И теперь все твои милые безделушки в целости и сохранности лежат в банковском сейфе на Манхэттене. Так что Селеста тебе не нужна.

— Но Селеста… она делает мне такие чудесные прически…

— В Нью-Йорке, между прочим, есть парикмахеры, — заметил Тонио. — И инструкторы по китайской гимнастике тоже.

Китайской гимнастике? На какой-то момент Ким забыла, под каким предлогом проходили ежедневные визиты Максима. Вспомнив же, похолодела от ужаса.

— Никто не причесывает меня лучше Селесты, — удалось ей выдавить из себя.

— Не согласен! А вообще-то с недавнего времени она меня не интересует, — осторожно сказал он, — потому что я ее убрал.

— Убрал?! — Ким ощутила желудочный спазм, еще не вполне осознав это страшное слово.

— Убрал, — Тонио не мигая смотрел на нее блестящими глазами, словно змея, — в смысле уволил дорогая. Окончательно и бесповоротно. Ее так называемого кузена — тоже… или кем он там тебе представился. Как бы не так — кузен! Одна головная боль была от этого парня. Но это уже неважно. Они оба больше не будут тебя беспокоить.

Ким потребовались все силы, чтобы удержать готовый вырваться крик: «Что ты с ними сделал, чудовище?! С ним?!» Но эти слова так и застряли у нее в горле — одно неверное движение, одна нечаянная слезинка будут равносильны признанию в супружеской измене.

Тонио определенно что-то подозревал, но что он знал? То, что Максим — мятежник? Или то, что он — ее любовник?

А что если намеки Тонио — правда? Что если Максим вовсе не кузен Селесты, во что ее заставили поверить, и с ней попросту играли как с куклой, используя ее чувства в политических целях? В этом имелся свой ужасный смысл: кто становится ближе к власти, кто приобретает большее влияние, как не мужчина, который спит с женщиной, которая спит с политическим лидером?

Ким боялась, что у нее разорвется сердце. Она любила Максима. За прошедший в «Маривале» месяц ей пришлось пройти через такие страдания, испытать такую боль — и все только для того, чтобы нравиться ему. Она любила Максима! Больше того! Она доверяла ему всем своим существом. Так же она доверяла и Селесте. Если яд сомнения, которым отравил ее Тонио, — правда… Нет! Она наотрез отказывалась поверить в эту гнусность! Ведь Максим и Селеста были ее единственными друзьями в Сан-Мигеле… Поверенными во всем. Больше у нее никого не осталось.