Карниз

И пусть только Кресснер попробует сжульничать. Желание побыстрей дойти пропало. Я даже позволил себе помедлить. На банковских часах было 11.09, когда моя правая, а затем и левая рука легли на чугунные перила балкона. Я подтянулся, перевалил через ограждение, с невыразимым облегчением рухнул на пол... и ощутил виском стальной холодок - дуло пистолета.

Я поднял глаза и увидел головореза с такой рожей, что, будь на моем месте часы Биг Бена, они бы остановились как вкопанные. Головорез ухмылялся.

– Отлично!
– послышался изнутри голос Кресснера.
– Мистер Норрис, вы заслужили аплодисменты!
– Каковые и последовали.

– Давайте его сюда, Тони.

Тони рывком поднял меня и так резко поставил, что мои ослабевшие ноги подогнулись. Я успел привалиться к косяку.

У камина Кресснер потягивал бренди из бокала величиной с небольшой аквариум. Пачки банкнот были уложены обратно в пакет, по-прежнему стоявший посреди рыжего с подпалинами ковра.

Я поймал свое отражение в зеркале напротив. Волосы всклокочены, лицо бледное, щеки горят. Глаза как у безумца.

Все это я увидел мельком, потому что в следующую секунду я уже летел через всю комнату. Я упал, опрокинув на себя шезлонг, и вырубился.

Когда голова моя немного прояснилась, я приподнялся и выдавил из себя:

– Грязное жулье. Вы все заранее рассчитали.

– Да, рассчитал.
– Кресснер аккуратно поставил бокал на камин.
– Но я не жульничаю, мистер Норрис. Ей-богу, не жульничаю. Просто я как-то совершенно не привык падать лапками кверху. А Тони здесь только для того, чтобы вы не сделали чего-нибудь... этакого.
– С довольным смешком он слегка надавил себе пальцами на кадык. Посмотреть на него, и сразу ясно: уж он-то привык падать на лапки. Вылитый кот, не успевший снять с морды перья канарейки. Мне стало страшно - страшнее, чем на карнизе, - и я заставил себя встать.

– Вы что-то подстроили, - сказал я, подбирая слова.
– Что-то такое подстроили.

– Вовсе нет. Багажник вашей машины очищен от героина. Саму машину подогнали к подъезду. Вот деньги. Берите их - и вы свободны.

– О'кэй, - сказал я.

Все это время Тони стоял у балконной двери - его лицо вызывало в памяти жутковатую маску, оставшуюся от дня всех святых. Пистолет 45-го калибра был у него в руке. Я подошел, взял пакет и нетвердыми шагами направился к выходу, ожидая в любую секунду выстрела в спину. Но когда я открыл дверь, я вдруг понял, как тогда на карнизе после четвертого поворота: моя возьмет.

Лениво-насмешливый голос Кресснера остановил меня на пороге:

– Уж не думаете ли вы всерьез, что кто-то мог клюнуть на этот дешевый трюк с туалетом?

Я так и застыл с пакетом в руке, потом медленно повернулся.

– Что это значит?

– Я сказал, что никогда не жульничаю, и это правда. Вы, мистер Норрис, выиграли три вещи: деньги, свободу и мою жену. Первые две вы, будем считать, получили. За третьей вы можете заехать в окружной морг.

Я оцепенел, я таращился на него, не в силах вымолвить ни слова, как будто меня оглушили невидимым молотком.

– Не думали же вы всерьез, что я вот так возьму и отдам ее вам? произнес он сочувственно.
– Как можно. Деньги - да. Свободу - да. Марсию - нет. Но, как видите, никакого жульничества. Когда вы ее похороните...

Нет, я его не тронул. Пока. Это было впереди. Я шел прямо на Тони, взиравшего на меня с праздным любопытством, и тут Кресснер сказал скучным голосом:

– Можешь его застрелить.

Я швырнул пакет с деньгами. Удар получился сильным, и пришелся он точно в руку, державшую пистолет. Я ведь, когда двигался по карнизу, не напрягал кисти, а они у теннисистов развиты отменно. Пуля угодила в ковер, и на какой-то миг я оказался хозяином положения.

Самым выразительным в облике Тони была его страхолюдная рожа. Я вырвал у него пистолет и хрястнул рукоятью по переносице. Он с выдохом осел.

Кресснер был уже в дверях, когда я выстрелил поверх его плеча.

– Стоять, или я уложу вас на месте.

Долго раздумывать он не стал, а когда обернулся, улыбочка пресыщенного туриста успела несколько поблекнуть. Еще больше она поблекла, стоило ему увидеть распростертого на полу Тони, который захлебывался собственной кровью.

– Она жива, - поспешно сказал Кресснер.
– Это я так, для красного словца, - добавил он с жалкой, заискивающей улыбкой.

– Совсем уже меня за идиота держите?
– выжал я из себя. Голос стал какой-то бесцветный, мертвый. Оно и неудивительно. Марсия была моей жизнью, а этот мясник разделал ее, как какую-нибудь тушу.

Дрожащий палец Кресснера показывал на пачки банкнот, валявшиеся в ногах у Тони.

– Это, - давился он, - это не деньги. Я дам вам сто... пятьсот тысяч. Миллион, - а? Миллион в швейцарском банке? Или, если хотите...

– Предлагаю вам спор, - произнес я медленно, с расстановкой.

Он перевел взгляд с пистолета на мое лицо.

– С-с...

– Спор, - повторил я.
– Не пари. Самый что ни на есть обычный спор. Готов поспорить, что вы не обогнете это здание по карнизу.

Он побелел как полотно. Сейчас, подумал я, хлопнется в обморок.

– Вы...
– просипел он.

– Вот мои условия, - сказал я все тем же мертвым голосом.
– Сумеете пройти - вы свободны. Ну как?

– Нет, - просипел он. Глаза у него стали круглые.

– О'кэй.
– Я наставил на него пистолет.

– Нет!
– воскликнул он, умоляюще простирая руки.
– Нет! Не надо! Я... хорошо.
– Он облизнул губы.

Я сделал ему знак пистолетом, и он направился впереди меня к балкону.

– Вы дрожите, - сказал я.
– Это осложняет вам жизнь.

– Два миллиона.
– Казалось, он так и будет теперь сипеть.
– Два миллиона чистыми.

– Нет, - сказал я.
– Ни два, ни десять. Но если сумеете пройти, я вас отпущу. Можете не сомневаться.

Спустя минуту он стоял на карнизе. Он был ниже меня ростом - из-за перил выглядывали только его глаза, в которых были страх и мольба, да еще побелевшие пальцы, вцепившиеся в балконную решетку, точно в тюремную.

– Ради бога, - просипел он.
– Все что угодно.

– Напрасно вы теряете время, - сказал я.
– Лодыжки быстро устают.

Но он так и не двинулся с места, пока я не приставил к его лбу пистолет. Тогда он застонал и начал ощупью перемещаться вправо. Я взглянул на банковские часы - 11.29.

Не верилось, что он сможет дойти хотя бы до первого поворота. Он все больше стоял без движения, а если двигался, то как-то дергано, с раскачкой. Полы его халата развевались в темноте.