Катарсис
Шрифт:
– Дай Бог, закончим. Скоро закончим. Так мы с тобой в одну дивизию?
– А кто их знает этих командиров… Когда на место приедем там и узнаем, кто с кем, когда и как. Ну, если судьбе угодно, бок о бок воевать будем. А ты, я смотрю, или рассеянный такой, или дружбу совсем военную не ценишь? Как не признал то?
– Ой, Миша, и ты изменился, и мысли свои в голове, вот и не признал. Не сердись на меня.
– Да энто я так. Можешь не переживать.
Мы не были первыми на этом вокзале. Везде стояли люди в военной форме, и те, кто их провожал. Кто-то из ребят уже сидел в поезде, а на перроне в основном были мужчины. Провожающих женщин было мало. Те, кто были, не плакали, но такой взгляд у них был, такой проницательный,
Легко дать приказ: убей. А кого убить? Такого же, как и ты, человека? Или даже нет. Например, парня лет восемнадцати только в нацистской форме. А надень он советскую форму? И тогда что же? Эх, дурацкая система. Хочу стать зверем. Чтобы не думать, а только чувствовать.
– Санёк, пошли, а то на самом проходе ложиться придется!
– Да-да. Иду.
Мишка помог мне забраться в вагон, где к тому времени набралось человек пятнадцать. В принципе, могло быть и хуже, но я уже еле стоял на ногах. Этот день дался мне тяжело как в физическом, так и в психологическом смысле. Я ощущал, что меня бьёт озноб, я чувствовал, что вот ещё чуть-чуть, и я просто упаду на этих ступеньках к вагону, поэтому мне нужно было просто лечь. И плевать, что буду в лучшем случае спать на сене, а в худшем на железном полу, и плевать, что рядом лежит только что отпущенный из больницы туберкулезный больной, и плевать, что на днях я, может быть, умру… На всё плевать. Просто хотелось лечь, уснуть и долго спать. Без снов, без мыслей. Не думать ни о родных, ни об Ане, ни о Нине, ни о войне. Просто уйти навсегда в темноту. Но Мишка… Ох уж этот Мишка… Нашёл себе какого-то приятеля и, сев рядом со мной, завёл с ним разговор, а я хоть и забывался временами, но всё же полностью отключиться не мог, и слушал всё то, что они говорили друг другу.
– Как думаешь – доедем скоро?
– Да кто ж его знает… Смотря кто машинист, сколько угля дали, в какую точку нас конкретно отправят и когда… На всё Божий промысел. Как говорится, человек полагает, а Бог располагает. Можем и за два дня до точки доехать, а можем и не пойми через сколько там появиться.
– И что же нас сразу на фронт? Насчет распределения ты не узнавал?
– Да какое там распределение… Как высшие укажут, так командиры и сделают. Пока что вот в Нерчинск, а там… Не впервой то кажись на войне, а всё про такие глупости спрашиваешь. Ты откуда родом то, не припомню тебя в наших краях раньше?
– Я деревенский, не отсюда. На юге деревня Арсеньево, не слыхал?
– Арсеньево? Так, конечно, слыхал! Тамошний паренёк орден получил, видел я в ведомостях, которые в гошпиталь заносили. Если верить газете, то парень этот вместе со своим подразделением один из первых ворвался в город и так боевой дух всех поднял, что город за день и отбили у немцев. Так в приказе и написано: За образцовое выполнение боевых заданий награждается Орденом Отечественной войны первой степени.
– Ну ты брехать! Какие ведомости? В больнице иной раз и имени не спросят, а человек уже помер,
а ты ведомости, ведомости…– Вот те крест! Не лгу. Видел своими глазами газетную вырезку, и товарищ по палате, который историю про подвиг рассказал, один в один на парня из ведомостей похож был.
– А ты уверен, что он свою историю рассказывал? Мало ли сейчас самозванцев бродят? Один и вправду герой, а другой так… Пустышка.
– Зуб даю! Герой! Он и орден мне показывал! Говорил, что, когда война закончится, он немцев до Берлина погонит, все свои силы на освобождение других стран положит, а я ему на это: Вася, ты спятил, что ль? Какие страны другие? Тут свою после победы отстраивать придется, вся в развалинах! А он как заведённый… Спасу, говорит, всех их от фашистов поганых. А нужны мы им? Странам то этим? Потом ещё нас виноватыми и сделают… Помяни моё слово. Иль ты иначе думаешь?
– Дак сказать это всякий сможет… А вот вправду ли он за европейцев пойдет на смерть, это неизвестно…
– Нет, ты всё же скажи, пойдёшь энтих то освобождать, когда со своей земли прогоним немцев?
– Партия скажет – пойду, а не скажет – мне и на моей земле работы будет много. Правду говоришь… Дома разрушены, школы также, заводов практически не осталося… Одни деревни, да сёла и помогают. Без них совсем бы туго пришлось. Итак паёк, как для котенка, а без помощи тыла умерли бы с голоду давно… Ты семью то имеешь?
– Да, жена и два дитяти.
– Скучаешь по ним?
– Скучаю. Хутор то завидный… Заливные луга… А поля то… Веришь, нет, а выхожу утром из дома на поле, косить то надо, а рожь прямо на солнце переливается, каждое зернышко видно в колоске, а ветер подует и так всё это поле колышется… Как море, веришь, нет…
– Верю, братец, верю. А о себе расскажи что-нибудь.
– Да что рассказывать? Говорю же, жена и двое сыновей. Землю обрабатывали, я в город раньше на заработки ходил, семью же кормить надо, а где ты на крестьянском дворе деньги большие найдешь? Вот в рабочие и пошёл. Ну, а тут и война. В первый год на фронт и ушёл. Ну а после этого вот по городам и получается: из одного госпиталя в другой.
– Сложная жизнь, братец.
– И то правду говоришь, что сложная.
– А не пробовал в городе и остаться?
– Да какой там. Столько денег домой нужно было. Не заработать. Я уже в селе кое-как своё столетие и доживу, если на войне не убьют.
– Не убьют, братик. Господь не даст.
– Господа в этом деле не поминай. Не Бог начинает войну, а люди.
– Да… люди. Разобьем мы Гитлера! За Родину!
– За Родину, Мишка!
– Пригласишь что ли на подворье своё, когда победим?
– Приглашу, чего бы не пригласить. Главное немцев прогнать, а там и приглашу.
– И я тебя, друг, жду, в Арсеньево. Ты главное не забудь. Мишка Карутин. Повтори.
– Карутин Михаил. Село то большое?
– Да нет. Для житья само то. Это хорошо, когда все друг друга в селе знают. Помощь друг другу оказываем, когда худо кому приходится. А когда праздник на селе… Ну ты сам понимаешь! Гуляют все!
– Понятно. А десятин земли у тебя сколько?
– Да не жалуюсь. Крестьянская доля какая: работай и не спрашивай ничего. Эх, помню, с мамкой говорили, когда придут к нам деревенские на крыльцо, а я-то ей и вопросик: «Мамк, а при ком жилось то лучше?» А она: «Да кто их разберёт, правителей, вот, когда землю дали, так чуть полегче стало. Наш род всю жизнь на этой земле и трудился, а тут она совсем наша стала. А я вот в пятилетнем возрасте нянькой у помещицы работала, а в десять уже на поле надобно было являться… И работала я с раннего утра до ночи, даже мысли не было не приходить на жатву. Мало ли языков злых, помещику доложат, а нас восемь человек детей, и все кушать хотят, да и родителям помогать надо было, да. Выкручивались как-то. Так что сын, кто землю дал, тот для народу простого хорошо сделал».
Конец ознакомительного фрагмента.