Катавасия

– Когда-то давно, ещё только-только мир надвое разделён был, или даже незадолго до того, появились среди людей такие, что, светлых богов отринув, Покон ими данный презрев, на службу Ящеру предались. Даже не слугами Ящеровыми, а рабами его себя кликать стали, в том и клятвы давая. И средь зверей подобные им появились. Из зверей-то какие всем племенем на службу врагу перешли, какие, подобно людям, надвое поделились. На что волки светлыми воителями рождены были, а и средь них порченные нашлись. Их волколаками звать стали. О том спорят много: кто говорит, что и не волки это вовсе, а всё те же люди, поскольку человечий облик принимать могут. Путаница большая пошла. Ведаете то, аль нет, но в стародавние времена всяк человек мог в зверя перекинуться, в медведя там или тура, а чаще - в волка. По-разному, конечно. Кто-то - во всякий миг, когда восхотел, а кто - в полнолуние лишь. Со временем терять стал род людской дар этот чудесный. В наше время уж редкий так может. А кто умеет, тот опасается. Потому как за волколака принять могут, доказывай после, что не так. Смекнули, что к чему? То-то вот. А людей простых, не оборотней, которые к Чернобогу перекинулись, тех как раз ямурлаками звать стали, ибо они право святое людьми зваться утратили. Средь них тоже разные бывают. Одни - те тайные ямурлаки. Они до поры со своим родом-племенем живут, речи правильные говорят, семьи заводят, детей растят. А жертвы страшные хозяину своему тайно приносят, да наушничают втихомолку, вести во вражий стан шлют, людей меж собою ссорят. Могут даже кого невиновного в пособничестве Ящеру обвинить облыжно. Им, ямурлакам-то, лжу сказать запросто можно. Правда, оболгать кого в открытую, прямо, не могут они. Потому как их тогда сразу на Божий суд выставят, тут уж и Правда наружу выйдет. А тишком, шепотком, да намёком, да так, чтоб не распознали, кто слух пустил. А если, допустим, подступит вражье войско к стенам градским, тут они должны тишком или сторожу сгубить, или, там, ворота отпереть.

Но только такими они до поры бывают. Приходит срок, когда им из тайных в явные ямурлаки переходить надо. Как и почему то творится, мне не ведомо. Видать, нутро гнилое своё брать починает, наружу выказываясь. А какие - и сразу, Правде изменив, в явные ямурлаки уходят. Они, конечно, тоже с виду не враз меняются. Но от людей сразу уходят. Как они там живут, какие у них порядки-обычаи, не знаю я, да и вам узнавать не советую. Знаю лишь, что в пищу и человечину потребляют, и зверятину, для человека запретную. Со временем душа у них гнилью покрывается, чернеет. А позднее и тело меняться начинает. Перво-наперво, речь коверкается, потому как слово человечье, как и молвь звериная, они от Бога. Которые ещё могут через пень-колоду объясниться, а которые - слов двух в одно не свяжут совсем. Да, небось, сами слышали, как тот ямурлак говорил, что нас жрать собирался. А чтоб друг-дружку понимать, им Враг свою молвь дал, ту речь ни зверю честному, ни человеку, Покон блюдущему, ни в жизнь не осилить. Чуждое, так оно совсем чуждое. Иначе и не скажешь. После у них и вид меняется. Вместо лиц - рыла страшные вытягиваются, у кого - и рога отрастают, у кого - хвост появляется или копыта. Только и рога эти, и копыта с хвостами ни у одного зверя не встретишь, иные они по виду. Кожа может цвет сменить, позеленеть там или в багрец окраситься, ещё как-нибудь. Всё это вида мерзкого, злобного. Я так мыслю, что задумано Врагом было, что люди одного вида ямурлачьего устрашатся. Ан нет! Молвят же, что человек ко всякому привыкнуть может. И обвыклись. Смотреть-то на них всяко мерзко, да только страху того, какого ждали мало кто выказывает. Разве что попервой когда встретишься. Да и то, в бою, к примеру, рассматривать недосуг, там иное глазом ловишь. Дитя малое, конечно, испугается, так дитю рядом защита есть. Уразумели? Ну, а коли не уразумели, то вскоре этой касти вдосталь навидаетесь.

Снежко обернулся к дядьке:

– А я вот, когда они на обоз наскочили, так нисколечко не испугался, правда. Если бы у меня оружие какое было, так я бы им и бою дал!

– Поспеешь ещё! На твой век ямурлаков достанет, - Вяз ласково потрепал мальчишечьи вихры.

– Стрый! А ты теперь меня ратному делу учить станешь?

– Назавтра же и учнём. Только чтоб не жаловаться. Тяжко ведь придётся.

– Не-е! Я управлюсь! А в дружинники меня князь возьмёт?

– Вот подрастёшь чуток, малость выучишься, так чего ж не взять. Князю нашему, Игорю Святославичу, добрые кмети всегда снадобятся. И времена такие грядут, что воинское дело в первейшие становится.

Вмешался Каурин:

– Слышь, Вяз, а нас-то князь в свою дружину примет?

Вяз пожал плечами:

– А кто его знает? Оно, конечно, вы и конными, и оружными пришли. Только ведь и возраст у вас не тот, чтоб новому делу учиться. Уменье-то у вас аховое. Ляху вон вовсе сначала мяса на кости поднарастить требуется. Да ты, Ляше, наверное, и сам не в ратники, а к волхвам, альбо к ведунам подашься. С твоим новым умением ты там боле сгодишься. Не думал о том?

Лях засмеялся:

– Волхва нашёл! Нет, Рыжак, моё дело теперь мразь эту истреблять, давить их, как крыс. Я, после того, что там увидел, по-другому уж и не смогу. Я спать спокойно не смогу, пока этот крысятник по земле ползает. И так полжизни зазря растратил, этих гадов и у нас хватало, мне их ещё там давить надо было. Ты мне лучше скажи вот что: ты говорил, что у ямурлаков тоже дети бывают. Так они как, с малолетства, с пелёнок, что ли такими становятся?

– Вот тут ты ошибся. Во-первых, у тайного ямурлака в супругах и добрый человек может оказаться, на беду свою. И тяжко жить с ямурлаком под одной кровлей, один кусок хлеба делить, да не понимать при том, чем твоя половина вечно недовольна. Злое-то, оно, как ни прячь, наружу прорывается. Притом, когда тайный ямурлак раскрывается, к своим уходить собирается, то семейство своё он погубить обязан, а мужа, иль жену, или родителей да детей своих - так в первую очередь. Тут уж, кто спасётся, а кто и нет. Ямурлак ведь не на бой их вызывает, а, к примеру, пожар ночью заронит, или ещё что навроде того, чтоб не враз на него подумали, да погоню не снарядили. А дети, они у всех дети. С чернотою в сердце не рождаются, младенцы все чисты. Может, и бывает иначе, да только не слыхивал я о том. А ежели позже ямурлак чадо своё на кривую дорожку сбить сможет, так такое дитя и вправду быстрее взрослого видом коверкается. Может, потому и не рискуют они, ямурлаки-то, детей своих на кривду сбивать. Я тех из них, кто от людей таится, имею в виду. Те, что давно среди подобных себе живут, не в счёт, конечно же. Да что далеко ходить? Вон, Птах рядом едет, так его батя ямурлаком оказался. Птах, правда, уж в возраст вошёл, в дружину встал. А мать Птахову да трёх сестрёнок его младших тот гад ночью вместе с домом сжёг... Птах-то всюду теперь лезет, ищет змеево отродье, отцом когда-то звавшееся. Не попустят боги, верю, отыщет Птах того перевёртыша, после той находки самому Ящеру тошно станет. Так-то. А наше дело, друзей-приятелей да соратников его, Птаха в бою сберегать, потому как песни его дороже всякой мести. Песни такие души чистят и многих, может, от кривой дорожки спасли-отворотили.

Некоторое время молчали. Дедкин искоса посматривал на Птаха, размышлял про себя:

"Это ж какую такую силу в душе иметь надо, чтоб не ожесточиться, чтоб не бросить всего себя исключительно на удовлетворение жажды мести. И при том в боль свою не уйти, не грызть самого себя, что, мол, сам виновен, не сберёг близких, не угадал врага затаившегося. Притом тот враг многие годы отцом родным звался. Каков бы он не был, не могло того быть, чтоб не любил его сын родной, не бывает такого. И такого не бывает, чтоб родной отец первенца своего не любил, тем паче - сына. И, как знать, не всегда ж ямурлаком был отец его! Когда им стал, отчего, чем человека тьма подманила? Богатством ли, славой ли, или на гордости его сыграли? А, быть может, и на любови великой. И такое в нашей жизни бывает... Видел..."

Вспомнив о недавней тризне, спросил:

– Послушай, а вот погибших мы хоронили... Я раньше в книжках читал, что их сначала ближе к дому везли. А тут прямо на месте, где и погибли. Почему так?

Вяз отозвался:

– Почему, говоришь? Это верно, раньше старались до дому довезти, да прощались ещё три дня. Некоторые и вовсе своих покойников в землю укладывали, не сжигая. Положат на бок, колени подогнут, вроде как зародыш в матерной утробе. Ещё и глиной сухой красной посыплют. Это вместо крови родильной. Есть у нас такие, что верят, что всяк человек к новой жизни рождается. Хоть и говорят волхвы, что так только задолго до разделения миров было, а всё же придерживаются люди некоторые старых обычаев. Так и с теми, кто до дому везёт, а после через окно выносит, да на санях или на лодке до крады волочёт. Старое долго отходит. Только, сам посуди, душа-то у умёршего всё одно отлетает, а тело что есть? Мясо да кости, пожива для червя. Мёртвому-то уж всё равно. Верят многие, что костёр последний душу чистит святым пламенем, да тем самым ей, чистой, облегченной, скорее к Сварге, в вирий отлететь помогает. Может, так оно и есть, помру, так узнаю. Так стоит ли для того три дня выжидать, да близким своим в носы смердеть? Мыслю я, не стоит. Что касаемо, чтоб до дому везти, так ведь в жизни всяко бывает. А ежели человек жизнь свою в полугоде пути от дома скончал? Гость торговый, или воинский человек в дальнем походе. Тогда как? Тоже, что ль, до дому его? Не лепо то, да и не думаю, чтоб богам угодно было такое. Это первая причина. Ты вот скажешь, что тут-то до дому недалече было, могли, мол, и довезти. То так. Однако, слухи пошли недобрые. Поговаривают, что нечисть стала захоронки раскапывать, ну, где несожжёными тела зарыли. И, говорят, что с тех тел обрядом чёрным навьев делают. Слыхал про такую нежить? Так же, мол, и с теми, кто на поле после боя остался без погребения. А представь, что повезли мы те тела до города, а по пути нас ямурлачья орда перехватила бы, и не мы бы, а они нас осилили. Что бы было тогда? А было бы то, что из всех враз бы навьев понаделали. Могли бы так и нынче, но, так как мы с собой не везём никого, так и навьев бы у них уже меньше получилось. Сбирались мы везти павших до города, да берегини правое подсказали.

Сквозь солнечные яркие лучи, не заслоняя их, ненадолго проморосил мелкий, "слепой" дождик, прибив дорожную пыль. Повеяло свежестью, ехать стало легче. В небе выгнулась радуга. Где-то в высоте восторженно заливался жаворонок.

Дорога шла вдоль берега Каменки, от реки, согретой солнцем, доносился запах рыбы, водорослей. Иногда видно было, как плещет, играя рыба. На противоположном берегу припали к воде пугливые тонконогие олени. Старый матёрый бык стоял поодаль, настороженно следя за проезжавшими людьми, озирая окрестности.

Чуть погодя добрались до места, где мелководную Каменку принимала в объятия глубокая, быстроструйная Днерь, сама от того раздаваясь вширь. Справа от дороги лес отодвинулся вдаль, его место заняли поля, покрытые ярко-зелёными всходами. У кромки леса кой-где видны были усадьбы огнищан. Впереди завиднелись градские стены. Кони, почуяв скорый отдых, прибавили шагу. Оживились и люди, заговорили разом.

Город стоял, окружённый высоким, в три человеческих роста, земляным валом, поверх которого поднимались бревенчатые срубы, засыпанные внутри землёй и камнем, связанные друг с другом в единую стену. В верхних венцах имелись прорезанные бойницы для стрелков, сверху укрытые гонтовыми навесами. Кроме основной, чуть пониже, город опоясывал ещё один вал, высотою метра в два, венчавшийся плотным двухметровым же частоколом. С внутренней стороны частокола земля была присыпана повыше так, что верхушки кольев достигали стоявшему до середины груди. Дорога, проходила под частоколом, прорезая вал насквозь широкими, чтоб могли разъехаться два гружёных воза, воротами, над которыми находилась небольшая надвратная башенка, украшенная резаной из потемневшего дерева лосиной головой с гигантскими, шагов шесть в размахе, рогами. Тяжёлые, сбитые из толстых плах, створки ворот были распахнуты, стражи в них не стояло. Правда, на башенке поблескивали шишаки дозорных. Никаких строений между частоколом и основной стеной не было. Основная стена отстояла от частокола шагов на тридцать. Ворота в ней уже не проходили сквозь вал, а располагались в самой стене. Их окружали две башни, соединённые меж собою над воротами крытым переходом-мостиком. Судя по воротам, толщина стен, до середины обмазанных глиной, достигала около пятнадцати шагов.

Проехали и эти ворота. Сразу за ними раскинулась мощёная булыжником площадь, торговая и вечевая одновременно. Торгующих было мало. Центр был свободен от возов с товарами, там, на высоком помосте, на столбе висело медное било, заменявшее вечевой колокол.

Обоз на непродолжительное время остановился. Лютик сгонял вперёд, вернулся и сообщил, что Глузд уехал докладывать обо всём князю. Минут через пять тронулись с места, проезжали широкой немощёной улицей. Лишь по краям были настланы мостки для пешеходов. Глузд распоряжался возчиками, проезжаясь вдоль обоза. Остановился у последнего воза, окликнул:

– Вяз! Обозники сами разберутся. Бери Лютика да пришлецов и дуй до князя. Ждёт вас, сам обо всём расспросить желает.

– А ты?

– А я что? Вы поболе моего видели. Я своё уж всё рассказал.

Вяз отчего-то помрачнел, бросил в сторону:

– Давай за мной!
– ссадил на землю Снежка, - а ты с Берёзкой меня у княжьего терема дождитесь.

Глузд вмешался:

– Чего им зря пнями торчать? Я их к тебе до дому свезу, там и дождутся.