Катавасия

Но это было после, да и приходили на новые земли великодержавные чинодралы разных рангов, родства не помнящие и родного языка не знающие не сразу. А первыми-то по прежнему шли всё те же беспокойные Васи, оставляя надолго по себе добрую память, создавая в глазах аборигенов образ русского народа, образ, который не могли вытравить веками после никакие чиновники, никакие купцы-обиралы, никакие правительства. Эти вот Васи, заброшенные шалой судьбиною в далёкие Тмутаракани планеты, без раздумья и сомнений, только лишь почувствовав справедливость творящегося, вставали в ратные ряды чужих народов, отдавая свою жизнь за чужую свободу, за покой чужих детей, тем самым создавая впервые вечный образ русского воина, да такой, что после шли эти народы добровольно (что бы не писали ныне некоторые "историки") под руку Руси, России, называя её народ старшим братом. В девятнадцатом веке, а, зачастую, и в двадцатом, Россию часто называли "Жандармом Европы", не желая видеть очевидного: русские чаще всего (а рядовые солдаты и офицеры - практически всегда!) шли в чужие страны ПОМОГАТЬ: бить захватчиков, драться за чужую свободу, помогать устанавливать лучшую жизнь, усмирять смуту (наверное, даже генетически помня ужасы своих смут и желая спасти, уберечь от них соседей). Русские, бедствуя сами, отдавали последнее и самою жизнь, не умея добиться порядка, справедливости, лучшей доли людской у себя дома, шли с открытой душой добывать всё это другим, справедливо тем гордясь. Нет, не "Жандармы Европы" шли воевать в Сербии, бились с османами на Шипке, гнали вспять по Европе полчища Гитлера и Наполеона, не "Жандармы Европы" грудью своей закрыли её, "цивилизованную" (Если инквизиция, несоблюдение элементарных правил гигиены, бескультурье за столом и поголовная, до королей, безграмотность есть первейшие признаки цивилизации!) от набегов монголо-татар. И даже не "Жандармы Европы" (я имею в виду и многих из тех, кто отдавал приказы!) входили в недавние времена в Прагу и Будапешт, в Афганистан, Анголу, Вьетнам и многие другие страны! Нет, не жандармы! Ибо искренне верили, что несут народам свободу и счастье, лучшую жизнь, что противостоят им горстки отщепенцев, а вовсе не Народ (А, может, так оно и было? Нам теперь уже, наверное, никогда не узнать правды).

И позже, в наше уже время, шли вновь и вновь Васи на Севера, на Дальний Восток, на Целину, на БАМ, шли уже по комсомольским и прочим путёвкам, призывам партии и правительства, узаконенно утоляя свою жажду бродяжничества. Только, если в былые века остепенивались Васи с годами, оседая на новых землях прочно, семейно, своими руками отстроив своё жильё на полюбившемся месте, не спрашивая на то ничьего позволения, то при Советах редкий кто получал такую возможность не выбрать даже, не выстроить самостийно, а просто получить собственное нормальное жильё на склоне лет. Кроме разве что палатки, барака, загаженной аварийной общаги или, под финиш, дома престарелых с тюремным режимом и частым безнаказанным садизмом персонала. И спивались, подсознательно понимая, что общество уже много лет назад, выбирая желающих странствовать, заранее списывало их в отбросы, вовсе не собираясь отдавать долги. Кто - доживая недолгий век свой тихо и безропотно, а кто - в дикой неуправляемой злобе на всех и вся, пускаясь в драки и поножовщину, увеча друг друга за пустячное словцо, жестоко калеча подвернувшихся под дурную руку невиновных соседей и прохожих, воруя и пропивая краденое, входили в вечный круг "украл - выпил - в тюрьму - украл - выпил - в тюрьму..." Да так уже деформировались душою, что, иной жизни не желая, да и не умея жить по-иному, ждали после второй-третьей "ходки" очередной отправки в "зону", как избавленья от всех проблем. И опускались все ниже и ниже, вот и уже даже не опускались, а падали в бездну, отделяющую Человека от манекена, пустышки, бездну, как оказывалось, не такую уж и глубокую. И редко в ком ещё оставалась живой "искра Божия", а, если и тлела она пока, то под таким спудом, что узреть этот проблеск, не говоря уже о том, чтобы вытянуть его наружу, можно было только с превеликим трудом, чаще - непосильным для человека. А посильно ли для Бога?
– О том, ты, Господи веси...

Вадим за время работы в уголовном розыске насмотрелся этой братии достаточно. Симпатий никаких к ним не питал, но и ненависти, пожалуй, тоже не было. Было, возникавшее при контакте, стойкое ощущение брезгливости и, немного и изредка, жалости. Некоторые из них получали ярлык особо опасного рецидивиста, но чаще - не за тяжесть содеянного, а за количество совершенной мелочёвки. С введением нового УК (при всей его бесхарактерности, непродуманности и массе противоречий самому себе и другим законам) сей законодательный бред наконец-то был устранен. Что забавно: в советское время паспорта с собой почти всегда носили в основном лишь бомжи да неформальные деятели искусства, по одёжке своей зачастую на бичей смахивающие, и потому неоднократно задерживаемые ретивыми блюстителями из ППС (или - папуасами, по внутримилицейской терминологии).

В нынешнее же время благодаря неустанным заботам "демократического" правительства (если,конечно, повальное воровство и отсутствие цензуры прессы - это и есть основополагающие признаки демократии? Кажется, подобный способ правления древние греки называли иначе - охлократия, власть охлоса - толпы), в бомжовую категорию, нежданно-негаданно для себя, выталкиваемые собственной страной в беспросветную люмпенскую маргинальность, стали скатываться всё новые и новые слои населения, духа бродяжничества и, тем паче, преступных наклонностей не имевшие ни на йоту: военные с семьями, сокращенные, полубездомные, доведенные до нищенства хроническими невыплатами, учёные и педагоги, заводчане и служители ветшающих музеев, инженеры и бывшие колхозники (язык не повернется назвать развал и нищету фермерством), озлобленные до истеричности пенсионеры, боящиеся помереть из-за отсутствия средств на собственные похороны, беженцы из разнообразных "горячих точек" и бывших республик бывшего СССР (впрочем, официально-стыдливо поименованные "вынужденными переселенцами"). Вот она - могучая когорта, в любой момент готовая пополнить славные ряды российского бомжатника или вспыхнуть в бессмысленном и жестоком русском бунте. Не все конечно, кто-то (и даже большинство) смог приспособиться, заняться торговлей с лотков и киосков, податься в "челноки", изменив делу, которому когда-то собирался отдать всю свою жизнь. Дай Бог, чтобы не случилось того, чтоб не засиделись у власти биороботы (и не важно - в парламентских ли креслах, в виде ли группировок разнообразной "братвы"), чтобы торговля и нищенство наряду со сферой обслуживания не стали почти единственными профессиями, существующими в нашей стране, чтобы правители-временщики и их близнецы-оппозиционеры не привели к бойне, сметающей всё и вся с лица земли.

Может быть, когда-нибудь, в эру космических экспедиций, наступит эпоха экспансии в иные миры, на открываемые планеты. Тогда вновь эти вот Васи (бродяги по натуре, а не бомжи поневоле) найдут своё место в мире и пойдут, пойдут, первыми прокладывая трассы полетов по всей галактике, протаптывая своими беспокойными ногами первые людские тропы через чащи инопланетных лесов, первыми создавая в головах инопланетных аборигенов образ Землянина, и, скорее всего, неплохой образ. Может быть...

Все эти мрачные размышления о духовной концепции российского бомжа, занявшие в письменном изложении столь много места, промелькнули в голове у Двинцова за какие-то мгновения.

Привокзалка жила своей, особенной жизнью. Распевали мантры последователи Кришны с застывшими трансцендентальными физиономиями, неподалеку пели унылые гимны Марии Дэви Христос трое парней в белых балахонах, тут же стояла монашка с кружкой, собирая пожертвования на восстановление очередного храма. В толпе сновали цыганки-ловари, тормозя прохожих привычной рэпообразной дискжокеевской скороговоркой: "Постой-спросить-можно-дай-ребенку-на-пирожок-ждет-тебя-дорога-всё-скажу-счастье-у-тебя-будет..." Бойко работали киоски по продаже табачно-жвачного ассортимента. Между всем этим лавировали граждане, прибывшие или, наоборот, покидающие город. Напротив входа в здание вокзала потный толстячок в охрипший мегафон бубнил ласково, призывая совершить экскурсию по городу с посещением зоопарка и места расстрела царской семьи, считая, вероятно, эти два объекта наиболее притягательными для иногородних.

Вадим успел перекинутся с Дедкиным парой-другой ничего не значащих, призванных убить время, фраз, когда, наконец, объявили посадку на нужную им электричку. Вслед за субботней толпой садоводов-дачников спустились в тоннель, пробрались на последний путь и втиснулись в битком набитый обшарпанный вагон, ухитрившись даже занять сидячие места, а Фома - так вообще, используя внушительность своей личности, привольно разлегся на полу, образуя вокруг свободное пространство. Виктор и Двинцов сидели напротив друг друга возле выхода из вагона. Рядом расположилась семья с пацаном лет восьми, тупо-сосредоточенно мусолившим плюшку необъятных размеров.

Электричка тронулась с места, за разбитым грязным стеклом туманными фантомами замельтешили столбы и деревья, неотличимые по восприятию. Какое-то время ехали молча, думая ни о чём. Фома изучал плюшку, Виктор изучал мальчишку, затем выдал:

– Терпеть не могу таких вот типов! Ну что, скажи на милость, может вырасти из этого существа? Видит ведь, что пёс смотрит, сам жрать не хочет, так отчего же не предложить? Нет, он давиться будет, выбросит, наконец, но делиться не будет и не только с собакой, а и с человеком - тем паче! Если до этого возраста не вышло из него человека, так до конца своих лет манекеном с глазами и потребностями останется.

Вадим, пораженный внезапной сентенцией Дедкина, несколько растерялся. Мальчишка же, как и его родители, видимо привыкнув к подобным комплиментам, отреагировали только горделивыми гримасами, мол, знай наших! Увидев их реакцию на выпад Виктора, Двинцов, собиравшийся было вяло возразить, передумал.

Дедкин достал из сумки пиво, протянул вскрытую бутылку "Патры" Вадиму, из второй неспешно начал прихлебывать сам.

Бабуська справа, явно нацелившись на потенциальную стеклотару, залебезила неискренне:

– Ох, какая у вас собачка красивая, пушистая! Молодой ещё, сразу видно...

– Семь лет.

– А какой породы?

– Полуволк. Мать - лайка.

Старушенция отодвинулась на всякий случай:

– Умный, наверное.

– Достаточно.

– Во дворе живёт?

– В квартире.

– В квартире? Такой? Это же зверь!

– Да получше некоторых будет: гадостей не говорит, не врёт, к деньгам равнодушен, глотку чужую что он за меня, что я за него порвём. А так - добрейшей души человеки, что он, что я.

Бабка перевела разговор на практическую сторону вопроса:

– Пушистый какой. Вяжете много?

– Выбрасываем. Прясть некому.

– Ой, жалко-то как, неж-то найти некого, к бабушкам на рынке-вон подойди, за милую душу и спрядут, и свяжут, и недорого возьмут.

Вадим пообещал бабке, что так в будущем и сделает, и выскочил в тамбур покурить. Там, несмотря на запретительные таблички и угрозу штрафа, курило уже человек восемь. Следом вышел Дедкин. Оба вяло потрепались на тему принципов выбора щенка: мол, и шишка на затылке должна быть большая и острая (верный признак гениальности), и пищать щенок не должен, будучи за шкирку взятым, и доползти до вкусного должен первым из выводка. Покурив, сели на места, которые, благодаря Фоме, никто так и не занял. Дедкин потрогал фомовий затылок - шишкой своей он явно далеко зашкалил за все критерии возможного умственного развития не только собаки, но и человека.