Катерина

Обитатели дома относятся ко мне с осторожностью, в моем присутствии говорят мало, взвешивая каждое слово. Они боятся, что я донесу на них. У меня и в мыслях нет ничего подобного. Только низкие люди могут доносить. Я хотела сказать им это, но знаю, что мои слова лишь усилят их подозрительность. Я помню: негодяи донесли на Розу, и ей пришлось бегать из одной канцелярии в другую, чтобы опровергнуть наговор. Возвращаясь домой, она валилась на пол и горько плакала от стыда и горя. Я доносить не стану, потому что Тора заповедала нам не возводить напраслину. Я уж было собралась сказать им это, но тут же раздумала, побоявшись, что сочтут, будто я прикидываюсь благочестивой.

Вскоре, когда доберемся мы до Черновцов, я начну читать Биньямину книги. Раскроет Биньямин свои большие глаза и станет слушать, мысль об этом почему-то приводит меня в сильное волнение. Давно я уже не плакала. Теперь же любое движение Биньямина вызывает во мне слезы. «Я должна быть сильной», — говорю я самой себе и это помогает мне не расплакаться.

… К утру утихла буря, ясное зимнее небо открылось во всем сиянии.

— Пора трогаться в путь, — сказала я себе, будто там, вдалеке, ждал меня мой дом.

В последние недели я чувствовала, что мое присутствие сильно досаждает хозяевам. Стоит мне появиться в коридоре, как хозяйка тут же исчезает, да и хозяин не очень любит показываться — он меня просто не замечает. Моя комната недалеко от их спальни, и они не позволяют себе ни одного лишнего слова. «Не говори!» — часто слышу я голос хозяина.

Я собрала свои немногочисленные пожитки, укутала Биньямина в меховое одеяло и расплатилась. Хозяин не требовал прибавки, но и «спасибо» не сказал. В тот час никого в корчме не было, и я тронулась в путь без напутственных слов.

Ясное солнце не смягчило холод. Холод стоял жуткий, но я знала, что мне следует оставить это место и двигаться дальше.

— Садись! — крестьянин остановил свои сани.

— Куда?

— В Черновцы.

— Откуда же вы знали?

— Догадался.

Так он за меня все решил. То был пожилой крестьянин, везший в санях несколько ящиков яблок, мешочки с сушеными фруктами да корзину с молочными продуктами. А рядом с собой он оставил свободное место для седока.

— Не люблю ездить один, — признался он.

— Сколько времени нам ехать?

— До самого вечера.

Биньямин спал в моих объятиях. Только теперь я заметила, как он подрос за зиму. Лицо его округлилось, и золотые волосы обрамляли лоб. Ни одной складочки не было на его гладких розовых щечках.

— Где ты живешь?

— В городе, — ответила я неопределенно.

— Но ведь ты деревенская, правда?

— Правда, дядьку, — ответила я по-деревенски.

— Работала у евреев?

— И это правда, дядьку.

Ехали мы быстро и споро. В обед остановились у корчмы. Очень мне хотелось встать, подойти к стойке и заказать стаканчик, но я переборола это желание. Я сидела в санях, берегла сон Биньямина. Мы остановились у русинской корчмы, откуда днем и ночью тянуло водочным перегаром, смешанным с запахом навоза. Отсюда не уходят, пока каждая клеточка твоего тела не ощутит, что напился ты до положения риз.

Вернувшись, мой возница стал мне выговаривать, почему не зашла я с ним пропустить стаканчик. Человек — не человек, пока он не выпьет. Выпивка взбадривает, от нее у человека язык развязывается.

Глава восемнадцатая

Я владею бесценным сокровищем, несметным богатством.

Я гляжу в его глаза и не верю своим собственным. Весь он — свет.

мы живем в однокомнатной квартирке на еврейской улице. Уже апрель на дворе, но холода не отпускают. Часами стою я у окна с Биньямином, и благодаря его большим глазам, мне тоже открываются чудеса.

— Птичка, мама.

— Птичка.

— Нету птички! Нету птички!

Каждое слово, что слетает с его губ, звучит для меня, как трубный глас счастья.

Ночи снова наполнены тихой радостью. Я принимаю близких в своем доме: Розу и Биньямина, а иногда — и Генни… Мой Биньямин говорит удивительно, и все называют его «янука» — маленькое чудо, а я поражаюсь, что прежде никогда не слышала подобного прозвища. Мне оно нравится. Вдруг вваливается Сами, пьяный в стельку. Я пытаюсь скрыть его от глаз моих гостей, но он сильней меня, вырывается на середину комнаты и объявляет, что «янука» — вовсе не чудо-ребенок, а просто нежелательный ребенок.

— Ты должна беречь его изо всех сил, — предупреждает меня Роза.

— Я и берегу его, как зеницу ока, — заверяю я.

— Он — изумительный мальчик…

Близится праздник Песах, и я стою с Биньямином у окна, чтобы увидел он движение на улице, впитал в себя запахи. Он должен знать, что у каждого праздника — свой цвет. Мир — вовсе не беспорядочен, как это порою кажется.

Будь Роза с нами, у нее провели бы мы Седер — традиционную праздничную трапезу. Но близких моих лишилась я до времени. Если бы не Генни, вытащившая меня из помойной ямы городского вокзала, я бы валялась там и по сей день.

Каждые несколько месяцев я продаю одну из драгоценностей. И каждая проданная драгоценность — это с болью вырванный кусок моей плоти. Мысль о том, что я ращу ребенка, свет очей наших, слегка скрашивает печаль. Драгоценности всегда у меня на груди.

Итак, у меня своя комната и свой ребенок, который стоит у окна и глядит на улицу, — и мысли об этом согревают мое сердце. Вечером я одеваю Биньямина, и мы выходим, чтобы послушать ночные шорохи. В городе немало недобрых людей — пьяницы, которые помнят меня еще по вокзалу, мои односельчане, настойчиво подстерегающие меня, да и просто гнусные типы, пристающие ко мне. Я не боюсь. Когда Биньямин в моих объятиях, я забываю о том, что такое страх. «Отойдите, не стойте у меня на дороге!» — предупреждаю я каждого, кто задирает меня. Я проклинаю их и материнское чрево, из которого вышли они…

В один из вечеров пристал ко мне мой односельчанин. Он узнал меня с первого взгляда и не отставал. Поначалу я пыталась его увевещевать:

— Ведь мы вместе выросли — в одной и той же Богом забытой дыре. Мои родители знали твоих родителей. Зачем же ты обижаешь меня?

— Брось своего ублюдка и иди со мной.

— Почему ты называешь моего сына ублюдком?! — я уже не могла сдерживаться.

— Потому что он — ублюдок.

Я снова начала его уговаривать:

— Ты же видишь — я одинокая женщина, ращу ребенка без чьей-либо помощи, и это нелегко — растить ребенка. Но я делаю это с радостью, потому что мальчик у меня — хороший.

Я говорила с ним так, как говорят с родственниками, используя все «домашние» слова, но он стоял на своем:

— Брось этого ублюдка, у меня есть комната неподалеку.

— Как ты разговариваешь со мной? Я — мать, и я немолода.

— Ты спишь со всеми, только со мной ты не хочешь спать.

— Не позорь меня!

— Сегодня я должен спать с женщиной! — его голос был похож на мычание скотины.

— Возьми себе другую женщину. Разве мало других? Зачем тебе женщина с ребенком?