Католичество

Церковная власть [22] (ро1ез1аз ecclesiastica) носит, по словам „Римскаго катихизиса", двойственный характер: она власть чина (potestas ordinis) и власть юрисдикции (potestas iurisdictionis). Власть чина дает право не только совершать евхаристию, но и приуготовлять души людей к ея приятию и охватывает все, что каким бы то ни было образом связано с евхаристией. Власть юрисдикции всецело заключена (tota versatur) в „ми стическом теле Христа", т. е. в церкви. Ею священство „управляет" христианским народом, „умеряет" и „ведет" его или направляет к вечному блажен ству. Епископы и священники истолкователи и посредники, вестники Божьи, именем Бога научающие Божественному закону и правилам жизни, и „по справед ливости именуются они не только ангелами, но и богами"/ Епископов, как преемников апостолов, Дух Святой поставляет „у п р а в л я т ь" церковью Божьей: на них, как обладающих правом поставления, покоится вся иерархия, на них же основывается и благодатное спа сение всех христиан, потому что им одним дано право совершать таинство конфирмации.

[22]

К стр. 114: Церковь, как общество людей, нуждается в церковном праве, чтобы обеспечить каждому из своих чле нов необходимую ему долю свободы. Поэтому вполне законно рассуждать о правовых категориях и говорить о церковной вла сти. Однако II Ватиканский Собор и большинство католических богословов предпочитают говорить теперь о церковных должно стях как о различных служениях, ибо всякий, получивший от Господа особую миссию в Церкви, должен сознавать себя слу жителем, а не властелином своих братьев. Там, где правовое мышление преобладает, легко может возникнуть нехристиан ский деспотизм. Там же, где правовое мышление забывается, легко возникает анархия и, как следствие ее, ограничение сво боды человеческой личности. Таким образом II Ватиканский Собор считал нужным избежать прежней односторонности, но никак не упразднить правовое мышление или авторитет в Цер кви.

Но истинное основание единой власти в церкви заключено в краеугольном камне ея — в наместнике

Петра. Христос передал Петру, а в лице его и всем его преемникам первенство или примат в церкви, не только первенство власти учительской и благодатной, но и первенство юрисдикции (primatum iurisdictionis). Папа — „наследник князя апостолов", „истинный викарий Христа", „глава всей церкви", „отец и учитель всех христиан", обладающий полнотой власти управления вселенскою церковью. Церковь только тогда единое стадо Христово, когда един ея пастырь, когда власть его непосредственно получена от Бога и все обязаны подчиняться ему не только в делах веры и нравственности, но и в делах церковной дисциплины и церковнаго управления. Папа „верховный судья всех верующих", не связанный ни зависимыми от него епископами ни вселенским собором, решение котораго он утверждает?4Одним словом, папа обла дает „риепа et suprema potestas iurisdictionis in universam ecclesiam". В силу „примата юрисдикции" у папы власть высшаго управления церковью, в которой он связан только догмой и божественным правом и которая выражается в высшей законодательной и административной, судебной и дисциплинарной власти, в праве организации и управления всею благодатною деятельностью церкви. Внешне папская власть выражается в „примате чести" (primatus honoris). Папу именуют блаженнейшим или святейшим отцом (beatissimus или sanctissimus pater), верховным первосвятителем (pontifex maximus, summus pontifex), папою. Он носит инсигнии-тиару (или triregnum), т. е. тройную корону, паллий и прямой посох (pedum rectum). Верующие обя заны выражением ему внешних знаков почитания (adoratio): государи целуют ему руку, все остальные — ногу [25] Долгим путем историческаго развития римская церковь достигла стройной и мощной организации.

[25]

К стр. 115: Поцелуй папской туфли вышел из употре бления. Иоанн XXIII его уже не допускал.

Клир является послушным, но и деятельным ору

дием в руках главы церкви. Даже монашество, в зачатках своих стремившееся к отдельному бытию, стало органом церкви, служащим целям нравствен наго воздействия на мирян (созерцательно-аскетические ордена), управления их жизнью (деятельность нищенствующих орденов), развития в лоне церкви абсолютных ценностей (научная деятельность монашества) и устроения всей земной жизни на началах нравствен наго идеала и Божьей любви (миссионерская, каритативная и пастырская деятельность). Духовенство, глу боко проникая в жизнь, в то же время резкою гранью обособлено от мира, как церковь правящая, выделяемая более суровою жизнью (безбрачие), особым культом (бревиарий, причащение под обоими видами).

Но и религиозно-моральная жизнь мирян введена в рамки определенной дисциплины, направляемая предписаниями совершения необходимых молитв, еженедельнаго посещения мессы, постов, чтения благочестивых книг, и, особенно, исповеди. Предусматривая разныя степени религиозности, католическая церковь устанавливает целый ряд братств мирян, братств, преследующих преимущественно религиозно-моральныя цели.

Из идеи управления церковью и сознания ответственности за это управление вытекает вмешательство правящей церкви во все стороны жизни. Исповедь и проповедь охватывают сферу догмы и нравственной жизни. Наряду с ними необходим ряд предохранительно-запретительных мер. И этим обясняются запрещение мирянам чтения Библии, цензура книг и внесение в „Индекс запрещенных" тех, которыя могут опасно повлиять на религиозно-нравственную жизнь, папския буллы, предписывающия определенное отношение к тем или иным явлениям умственной жизни, осуждающия пантеизм, материализм, модернизм и т. д. Насколько глубоко проникает в жизнь

вмешательство церкви показывает следующий пример. В 1889 г. апостольская каедра признала не дозволенным умерщвление плода во чреве матери, даже если это умерщвление может спасти ея жизнь (tuto doceri non posse licitam esse quamcunque operationem directe occisivam foetus, etiamsi hoc necessarium foret ad matrem salvandam"). Один врач („Titius medicus"), неоднократно прибегавший для спасения жизни родительницы к совершению аборта, обратился к своему епископу, а тот к Льву XIII за разяснением, допустима ли подобная операция в тех случаях, когда действия оператора „сами по себе и непосред ственно клонятся не к тому, чтобы умертвить плод в лоне матери, а только к тому, чтобы явился он, если это возможно, на свет живым, хотя бы и обреченным на смерть в ближайшее время, как совер шенно недоношенный". Ответ Льва XIII был отрицательным (1895 г.) [27] Но тут перед нами и всплывает повидимому неразрешимая в условиях земного существования про блема. — Допустимо ли со стороны церкви правящей принуждение? Ведь всякое руководство жизнью, всякое проявление власти уже предполагает принуждение.

[27]

К стр. 117: Католическая Церковь придерживается и сегодня взгляда высказанного Львом XIII. Здесь ничто не из менилось. Она рассматривает аборт, по каким бы причинам его не совершали, как лишение жизни неповинного человека, т. е.

как убийство. Вслед за Львом XIII,это ясно утверждали и Пий XI, и Пий XII. Вопрос, предложенный врачем Льву XIII, был лишь ловко замаскированной попыткой представить аборт при помощи красиво звучащих слов как нечто безобидное.

Пий XII пользовался всегда в своих высказываниях такими выражениями, как "покушение на жизнь безвинного" или "пря мое умерщвление". Он подчеркивал, что он предварительно

взвесил сказанные им слова. А сказал он буквально следующее: "Если, например, чтобы спасти жизнь будущей матери вне зависимости от факта ее беременности следовало бы при бегнуть к срочному хирургическому вмешательству или к ка кому-либо терапевтическому средству, косвенным последстви ем которого, ни в коем случае не преднамеренным, но неиз бежным, была бы смерть зародыша, такое вмешательство не должно больше называться посягательством на невинную жизнь.

При этих условиях операция может считаться дозволенной, как и другие подобные медицинские вмешательства, если дело ка сается самого ценного, т. е. жизни, и нет возможности отло жить это лечение на период, следующий за рождением ребенка или прибегнуть к другому действенному лечению (см. Акты Св. Престола 1951 г., стр. 33–54).

Павел VI неоднократно касался этого вопроса; он подробно рассматривает его в энциклике Humcmae vitae.

Управляя церковь должна что то предписывать и что то запрещать, и она бы не была церковью правящей, если бы не проводила в жизнь своих повелений и запрещений, т. е. воздерживалась от всякаго прину ждения. Тогда она в лучшем случае была бы советчицей, но даже не учительницей в делах веры и жизни. Ведь предписание верить во что нибудь, что нибудь признавать за истину, предписание так, а не иначе действовать в Боге, уже принуждение, хотя и в форме моральнаго давления. Признание чего либо недопустимым и неприемлемым для христианина есть моральное давление, принуждение всего силою авторитета

истины. И как возможно без принуждения воспитание? Всякое воспитание — принудительное по самому существу своему введение воспитуемаго в круг известных идей и навыков, внушение истин веры и жизни, что справедливо и для самаго „светскаго", самаго „сво боднаго" воспитания. Нельзя построить никаких человеческих отношении, отказываясь от принципа при нуждения и доводя этот отказ до логическаго его конца. В церкви торжествующей принуждения нет, так как благодать нисколько не противоречит свободе, а, напротив — только и возможна при условии свободы, так как свобода мыслима лишь в царстве благодати. И легко понять эту свободу в церкви тор жествующей. Действительно, будет ли принуждением признание истины, когда истина очевидна? Неужели свободен только тот, кто не хочет признавать за истину очевидной истины? Не раб ли он в последнем случае, раб незамечаемаго, может быть, им самим влечения лжи и греха? Разве принуждение полное признание истины, т. е. осуществление этого признания в жизни, и следование естественному стремлению своей воли к добру? Но ведь, если истинная церковь су ществует видимо, в ней, в этой церкви воинствующей должно быть то же самое, то же гармоническое соединение благодати и свободы. И принуждение в ней только видимость, обусловленная неполнотой знания и властью зла. Отличие видимой церкви от церкви торжествующей не в том, что в первой принуждение, а во второй свобода, а в том, что в первой свобода и благодать борются с греховностью и ложью, во второй же нет ни греха, ни лжи. Моральное воздей ствие и воздействие истины ощутимы, как моральное давление, только потому, что против них подемлются из глубин греховности силы зла и лжи.

Воспитание церковью верующих должно быть по

нимаемо, как явление им истины и устранение заволакивающих эту истину лжи и греха. Тут не насилие над свободной волей — воля по природе стремится к добру — и над разумом — разум по природе стре мится к истине — а освобождение воли и разума от оков лжи и греха, ироявляющееся как насилие над греховным. Даже и это устранение греховности насилием кажется только потому, что никто не смотрит на положительную сторону акта церкви — на утверждение истины, никто не хочет понять, что устранение лжи только естественно-необходимое, самопроизвольное следствие утверждения истины. Крещение неразумнаго мла денца может казаться вопиющим насилием. Но ведь в мире умопостигаемом, в невидимой жизни церкви воля всех, единых с этим младенцем в существе своем, в Адаме, жаждет избавления его, утвер ждения его свободы, т. е. освобождения ея от рабства греху, а вместе с ними и сам он этого жаждет.

Если же не жаждет и стремится к обособлению, а не к соединению, то и крещен не будет, т. е. родится среди язычников или умрет, не получив святого крещения. И здесь акт видимой церкви, поскольку она истинна, только кажется ничем не обяснимым произволом и насилием. Лишая того или иного христианина или некоторую совокупность христиан благо дати таинств, церковь только обнаруживает такое обективное состояние их воли, что для них недейственна Христова благодать во всем богатстве и раз нообразии ея проявлений. Это несомненное давление, но давление путем указания на обективный факт. Отлучая от себя, церковь равным образом лишь констатирует факт отпадения отлучаемых от единства всего во Христе. Разумеется, акт отлучения или какой либо иной дисциплинарной меры, ограничивающей участие христианина во вселенском единстве, есть акт

самой церкви, т. е. совокупной и единой воли всех христиан. Но иначе и быть не может: для разрыва связи между церковью и личностью требуется согласие обеих сторон, обоюдное действие. Человек не мо жет разорвать свою связь с церковью вопреки ея воле, а церковь не может извергнуть верующаго из своего единства без осуществленной в учении и жизни воли его, и таинственным образом акт индивидуума и акт церкви одно и то же. При этом особый харак тер акту церкви придает его воспитательный смысл.

Даже отлучение является временною карой — ука занием на то, что разорванныя узы должны быть заменены новыми и что ушедшему из церкви она сама широко раскрывает двери покаяния.

Церковь живет во благодати и благодатною силою своею преодолевает неумолимые, безстрастные законы природы и земной жизни. Для члена церкви Христовой неизбежныя последствия греха и нарушения обектив наго закона ослабляются и становятся избежимыми: ему и здесь дарует свободу благодать. Отлучая человека, церковь принуждена предоставить его самим фактом отлучения власти необходимаго мирового закона, власти жестоких человеческих установлений. Здесь церковь безсильна помочь, так как благодатное преодоление закона возможно лишь в ея лоне. Она может еще возносить Богу мольбы за душу грешника в надежде на безконечное милосердие Божие, но она безсильна остановить неумолимый ход событий и спасти подверженное ему тело. Отлученный вне власти церкви, он во власти мирского, светскаго общества и государства.