Катон
Шрифт:
Помпей тут же выехал в Капую, чтобы привести в готовность пришедшие из Галлии легионы, но очень скоро убедился, что они не желают воевать против Цезаря. Его пыл остыл, и очистительное пламя над Италией так и не запылало, предоставляя ей возможность в скором времени вспыхнуть в пожаре гражданской войны.
В начале года новый трибун Марк Антоний, лучший собутыльник Куриона, преодолев на форуме сопротивление консулов мощью своих несравненных бицепсов, в последствии приводивших в экстаз Клеопатр и Фульвий, протолкнулся на ростры и зачитал народному собранию письмо Цезаря с очередными мирными предложениями. Народу возвестили, будто галльский проконсул согласен отказаться от большей части присвоенных им владений и войск и намерен удовольствоваться Ближней Галлией с двумя легионами. Все это настолько понравилось плебсу, что поколебало в прежнем решении даже Помпея. Но тут могучего телом Антония на трибуне потеснил не менее могучий духом Катон и воскликнул: "Помпей, ты совершишь ошибку, если позволишь еще раз обмануть себя! Граждане, будьте
Эти слова возмутили плебс - овцы жаждали отведать волчьей любви к ним - но зато убедили Помпея и сенат.
После этого в Курии, по предложению Метелла Сципиона, было принято постановление о том, чтобы объявить Цезаря врагом Отечества, если он в свой срок не сложит с себя власть. Однако трибуны Марк Антоний и Квинт Кассий Лонгин, наложили запрет на законопроект сената. А Антоний к этому добавил несколько слов, в слабом обществе называемых крепкими, по адресу отцов города. Терпение консулов, а ими тогда были Гай Клавдий Марцелл, брат Марка и двоюродный брат Гая Марцеллов и Луций Корнелий Лентул, лопнуло, и они предложили Антонию покинуть собрание, чтобы не подвергнуться оскорблениям. Тот, торжествуя в душе и возмущаясь на словах, разорвал на себе одежды и с истошным воплем ринулся на улицу. За ним, так же раздирая тоги и глотки, бросились Кассий, Курион и Целий Руф. Громко возвещая всему миру о творящихся в сенате насилиях по отношению к неприкосновенным народным трибунам, они обежали встревоженный Рим, затем переоделись в рабов и ночью ползком, словно страшась клыков свирепых сенаторов, покинули столицу. Скоро несчастные жертвы сенатского произвола, благополучно преодолев длинный путь, были уже у Цезаря, однако их измученный вид и рабские лохмотья красноречиво свидетельствовали о перенесенных страданиях.
Бессрочный консул тут же, не давая беглецам отдохнуть и выйти из образа, повлек их в лагерь и там провел между солдатских рядов, чтобы суровые воины смогли во всех подробностях рассмотреть скорбный облик радетелей за свободу и демократию. Цезарь произнес речь перед легионерами, сказав, что их, совершивших великие подвиги во благо Отечества, сенат считает врагами, а славных мужей, замолвивших за них слово, с позором и угрозой для жизни изгнал из Рима. "И вы позволите твориться такому беззаконию и такому безбожию?
– призывно вопросил он своих молодцов.
– Вы смиритесь с поруганной честью народных трибунов, а значит, и с оскорблением, нанесенным всему народу римскому? Вы не заступитесь за этих людей, пострадавших за свою преданность народу и верность долгу, а больше всего за то, что они заступились за вас? Вы, принесшие цивилизацию в дикие леса Галлии, допустите, чтобы варварство воцарилось в Риме?" Естественно, что солдаты, обожествлявшие своего победоносного и щедрого императора, не могли "позволить", "смириться" и "допустить", а потому потребовали немедленно вести их на Рим, дабы "заступиться". Благодарный император тут же подкрепил их воодушевление сугубо практическим фактором, пообещав им в войне против соотечественников платить двойное жалованье, то есть за каж-дого убитого римлянина он готов был отваливать в два раза больше серебра, чем за галла или германца: столь сильна была его любовь к согражданам.
Итак, выполняя волю солдат, и во имя народа римского, а также законности, свободы и демократии, Цезарь бросил потомкам сахарную жвачку в виде фразы: "Жребий брошен!" - и перешагнул через ручей под названием Рубикон, отделявший его провинцию от метрополии.
Знаменитой, но малозначимой фразе Цезаря о несчастном жребии, который бросили, предшествовала другая, гораздо более существенная. Подойдя к Рубикону, он сказал адъютантам: "Если я воздержусь от этого перехода, это станет началом бедствий для меня, если же перейду - для всех людей". И он перешел. Его жребий означал, что свое "я" он сознательно и откровенно противопоставил всем остальным людям. Вооруженное вторжение в Италию являлось государственным преступленьем. Это уже была война.
Когда гепард желтыми немигающими глазами высматривает из кустов добычу, в определенный момент он тоже на своем гепардовом языке говорит себе: "Жребий брошен!" - и, клыкастым снарядом вылетая из засады, кратчайшим путем стремится к цели. Стадо антилоп хаотично бросается в бегство, но одна из них обречена, ибо скорость хищника перекрывает возможности жертвы.
Цезарь был гепардом среди полководцев, его главным оружием являлась быстрота мысли и движения. Правда, в отличие от зверя человеческие хищники убивают людей не поодиночке, а целыми стадами, поскольку насыщают трупами не чрево, а тщеславие или алчность.
Цезарь напал на Италию всего лишь с одним легионом. Стремительный кинжальный удар он предпочел массированному наступлению. На вражеской территории Цезарь разделил свои силы на две части, во главе второй поставил Марка Антония, и так, двумя колоннами, двинулся к Риму. К встречающимся на пути городам он подступал быстрее, чем там успевали принять какое-либо решение. Потому ему сдавались не задумываясь, определяясь как бы по факту уже свершившегося события.
Когда было принято решение вручить Цезарю Галлию, Катон сказал согражданам: "Вы сами впустили
тирана в цитадель". Тогда над ним потешались, называли его завистником и неисправимым узколобым ворчуном. Но теперь, спустя десять лет, все увидели и тирана, и свою беззащитность перед ним, поскольку галльская провинция действительно являлась цитаделью по отношению к Италии, где не полагалось держать войска.Запоздалое прозрение посещало римлян поодиночке, группами и целыми толпами. Спала пелена и с глаз Помпея. Он повинился перед Катоном в былом недоверии к нему и сказал: "Ты говорил как пророк, а я действовал как друг", имея в виду Цезаря. "А ведь я тебя предупреждал, что в политике нельзя пола-гаться на дружбу, ибо дружба удел частных лиц, а не государственных мужей", - хотел ответить Катон, но, взглянув на Помпея, оставил упрек при себе. Вместо этого он обратился к согражданам, обступившим его со всех сторон и в своем отчаянии взывавшим к нему с мольбами о спасении как к человеку, с самого начала разгадавшему планы Цезаря. "Если бы вы прежде прислушивались к моим предупреждениям и советам, - сказал Катон, - не надо было бы вам сейчас ни страшиться одного-единственного человека, ни возлагать все надежды опять-таки на одного". Увы, ничего конструктивного в этой запущенной ситуации он предложить не мог, поэтому лишь посоветовал закрепить за Помпеем функции главнокомандующего и подчиняться ему во всем беспрекословно, как того требуют условия войны.
Но даже этого совета римляне не выполнили. Помпея все называли главнокомандующим, но диктатором его не назначили, формально он оставался проконсулом среди других проконсулов и консулов. Кроме того, вокруг событий толпилось множество консуляриев, цензориев, всевозможных жрецов, богачей - людей, в основном абсолютно неспособных к деятельности в экстремальной обстановке, но благодаря апломбу и риторическому образованию умеющих усугубить ситуацию и сделать неразрешимой любую проблему. Помпей вынужден был уважительно обращаться с этой публикой и облекать свои приказы в форму просьб и советов, что не способствовало оперативности управления. Эти консулы и проконсулы вяло исполняли его распоряжения, но резво обсуждали их. А некоторые позволяли себе еще и импровизировать. Первым на этом поприще показал себя Луций Домиций Агенобарб. Помпей послал его в город Корфиний, чтобы до прибытия врага вывести оттуда несколько тысяч новобранцев. Но Домиций возжелал стать героем, а потому вступил в бой. В результате, он потерял всех людей, которые большей частью перешли к Цезарю, а сам попал к нему в плен.
Помпей привык вести войну обстоятельно. Его стратегический и организаторский таланты позволяли ему сразу охватывать своими операциями несколько стран и задействовать многие армии. Однако он должен был располагать войсками, деньгами, временем и абсолютной властью. Ни одно из этих условий не выполнялось, поэтому Помпей походил на океанское судно, застрявшее в пруду. Очень плохо он чувствовал себя и в моральном смысле. Ему никак не удавалось настроиться на войну с тем, с кем еще совсем недавно состоял в родстве и к кому относился как к другу. Он был разочарован одновременно и в нем, и в себе, а также в сенаторах, еще вчера агрессивных и жаждавших войны, а сегодня впавших в панику и во всех бедах винивших его одного.
Когда Цезарь стремительно двинулся на Рим, сенаторы поняли, что стре-лять в его полуварварское войско речами проку не будет, а другим оружием они не располагали. Столица, как и вся Италия, оказалась незащищенной. Два легиона, полученные от Цезаря для парфянского похода, посылать в бой против их недавнего чрезвычайно щедрого императора не следовало, потому Помпей отошел с ними на юг Италии. Вновь набираемые рекруты тут же разбегались. Боеспособного войска у Республики не было. Правда, консулы и проконсулы, гордо выпячивая грудь и грозно шурша фасцами, заявляли, что с малыми силами, которые находились тогда при Цезаре, можно справиться и с одними новобранцами, но Помпей имел иное мнение. Он знал, что из Галлии по разным дорогам скорым маршем движутся в Италию победоносные легионы, способные в одночасье растерзать любого противника. Ему было ясно, что в считанные дни армия Цезаря достигнет гигантской, по римским масштабам, величины, а потому, отбросив тактику, перешел к стратегии. Однако спорить с сенатским окружением было бесполезно. Когда он попробовал указать на недостаток сил, Фавоний, напоминая о его хвастливом высказывании, предложил ему топнуть ногою, дабы вызвать войска из-под земли. Помпей же в ответ на подобные насмешки сенаторов говорил, что они получат войска, если последуют за ним и не побоятся оставить Рим, а коли потребуется, то и Италию, подобно тому, как некогда афиняне не побоялись оставить свою Родину Ксерксу, чтобы потом возвратиться туда с победой. "Не поместья и дворцы являются славой мужей, а доблесть, которая в конечном итоге вернет им все утраченное", - утверждал он.
Стратегический план Помпея предусматривал отход основных сил в Македонию, чтобы держать под контролем Восток с его огромными ресурсами. На Западе, то есть в Испании, у Помпея было семь боеспособных легионов. Морем тоже владели республиканцы. В распоряжении Цезаря в этом случае оказались бы только Галлия и Италия. Однако Италия экономически зависела от других стран Средиземноморья и, будучи отрезанной от них, очень скоро стала бы для Цезаря не подспорьем, а тяжелой обузой. Сформировав войско из контингентов восточных провинций, Помпей намеревался одновременно ударить на Галлию из Иллирии и Испании, чтобы лишить противника его главного плацдарма, а потом взять в осаду Италию.