КАТЫНСКИЙ ЛАБИРИНТ
Шрифт:
Моя погранзастава стояла на уровне 4000 метров (на стыке Армении. Грузии и Турции), в ночное время были отчетливо видны бесконечные горные серпантины, освещенные фарами автомобилей, – "оперативники" вывозили людей.
Только недавно мне стало ясно, что "тюрки" – это турки-месхетинцы".
Глава 3. МОСКВА, ЛУБЯНКА
Поиски пропавших без вести польских офицеров начались сразу же по установлении дипломатических отношений между правительствами Сталина и Сикорского. Переговоры с чинами НКВД вел от имени Андерса бывший узник Старобельского лагеря Юзеф Чапский. Отчет ротмистра Чапского в свое время был опубликован мною в "Литературной газете". Этот текст, включавший также ответы на мои вопросы одного из главных действующих лиц отчета Л.Ф.Райхмана, вызвал обширную
"Формирование польской армии в СССР, – пишет Чапский, – началось в сентябре 1941 года в Татищеве около Саратова, а также в Тоцке на железнодорожной линии Куйбышев Чкалов. В летний лагерь в Тоцке прибывали ежедневно сотни людей… Мы создали что-то вроде информационного бюро. Я выполнял задание, которое заключалось в подробном опросе каждого прибывшего. Поочередно все прибывшие из Воркуты, Магадана, Камчатки или Караганды рассказывали о себе, и все говорили о двух вещах: разыскивали следы своих вывезенных семей и сообщали целые списки коллег, находящихся еще в лагерях и еще не освобожденных. С первой минуты я стал спрашивать каждого из них. не работал ли он с кем-либо из наших товарищей из Старобельска, Козельска и Осташкова. Мы все еще верили, что наши коллеги оттуда вот-вот прибудут… Но не только никто из них не приезжал, а и вестей от них не было никаких, и о судьбах их мы не знали ничего, если не считать противоречивых сообщений из вторых рук…
С момента, когда генерал Андерс начал организовывать армию, он упорно домогался у советских властей сведений о пропавших, но в ответ получал все те же вежливые и туманные обещания. Сообщения обо всех поступавших к нам сведениях, касавшихся пропавших, мы направляли командующему армией и в посольство в Куйбышеве…
Мы ожидали наших коллег со дня на день, дополняя и расширяя список пропавших. Прошел месяц, никто из прежних узников Старобельска, Козельска и Осташкова не приезжал. К моменту приезда главнокомандующего в Москву в декабре у нас уже был список, превышающий 4500 фамилий, который генерал Андерс и привез в Москву…
В начале января 1942 года я был направлен генералом Андерсом в Чкалов в качестве уполномоченного по делам невозвращенных военнопленных, чтобы попытаться выяснить вопрос у начальника ГУЛАГа генерала Наседкина…
Наседкин при первой встрече был захвачен врасплох и потому более доступен. Он сидел на фоне большой карты СССР, на которой были обозначены главные из подведомственных ему лагерей. Больше всего звездочек, кружков и других значков, обозначающих крупные скопления лагерей, было на территории Коми АССР, на Кольском полуострове, на Колыме…
Я охарактеризовал Наседкину положение с тремя лагерями для военнопленных, добавив, что дальнейшее задерживание в лагерях военнопленных, освобожденных по приказу Сталина, "пахнет саботажем". Мне показалось, что мой собеседник действительно не ориентировался в этом деле – а может, только притворялся… Он сказал мне, что весной 1940 года, в период ликвидации этих лагерей, еще не возглавлял ГУЛАГ и что в его ведении нет лагерей военнопленных, а только трудовые лагеря политических и уголовных заключенных. Возможно, среди них имеются "также" польские военные, ничего точно, однако, ему об этом не известно. Он сказал, что постарается выяснить вопрос и завтра даст ответ на него. Я спросил его, не отправил ли он военнопленных на Землю Франца-Иосифа и Новую Землю, как я это слышал от многих возвратившихся заключенных. Генерал заверил меня, что он никого не отправлял на эти острова, что если там и есть лагеря, то они находятся в ведении другого начальства, которое ему не подчинено, -может быть. там действительно есть лагеря военнопленных… [91]
Генерал в моем присутствии приказал по телефону точно выяснить вопрос о лагерях в Старобельске, Козельске и Осташкове. Отдавая это распоряжение, он процитировал письмо генерала Андерса, повторяя содержавшиеся в нем слова: "по приказанию товарища Сталина". На этом моя первая беседа с генералом Наседкиным закончилась.
Около 11 часов вечера в тот же день я был принят начальником НКВД Чкаловской области Бзыровым… [92] Бзыров принял меня очень любезно, изображая всяческую готовность помочь мне. Прежде всего он сказал мне, что ничего точного я не узнаю нигде, а лишь у центральных властей, притом у самых высших (разговор происходил при двух свидетелях, тоже энкаведистах), и дал понять, что Меркулов или Федотов могут помочь мне. (Главой НКВД СССР был тогда Берия, Меркулов был его заместителем, а затем уже шли по иерархической лестнице Круглов, Федотов и Райхман.) Когда я заговорил о Новой Земле и Земле Франца-Иосифа, он не только не был удивлен, но сам показал мне на карте порт Дудинка на Енисее, через который переправлялись на эти острова самые большие партии заключенных. Он сказал, что в его области невыпущенных поляков нет.
На другой день я был снова принят генералом Наседкиным. В этот раз я уже не застал его врасплох, как накануне: он сказал, что ему нечего сообщить мне и что разъяснение по интересующим меня вопросам могут дать лишь центральные власти. Я снова спросил генерала о Новой Земле, сказав, что у меня есть информация о находящихся там польских военнопленных… И опять Наседкин прореагировал иначе, чем накануне. "Не исключено, – буквально сказал он. – что подчиненные мне северные лагеря отправили некоторые немногочисленные группы на эти острова, однако там и речи нет о тех многих тысячах, о каких я услышал от вас…"
В середине января я был направлен генералом Андерсом в Куйбышев и Москву, к генералу Жукову, с рекомендательным письмом и письмом, излагающим суть вопроса, где генерал Андерс писал, до какой степени наши бесплодные поиски пропавших военнопленных затрудняют организацию армии. как сильно морально угнетают и его самого, и его сотрудников, и просил, поскольку он не может заняться этим вопросом лично, помочь мне так же, как если бы эта помощь оказывалась ему. Советские генералы, к которым я отправился, занимали в НКВД очень высокие посты, и им было поручено специальное задание содействовать организации польской армии. В предшествующие два года генерал Райхман лично допрашивал многих из наших коллег, и я рассчитывал на то, что он и другие генералы, несомненно, кардинально знающие наш вопрос, сумеют и захотят помочь мне – например, добьются для меня аудиенции у всемогущего Берии или Меркулова. В Куйбышеве я не застал ни Райхмана. ни Жукова, так что я отправился в Москву и там лишь 3 февраля 1942 года после краткого – якобы ошибочного заключения под стражу попал наконец на Лубянку к генералу Райхману (Жуков отсутствовал).
Ожидая своей очереди в маленькой приемной Райхмана, я с удивлением заметил, что до меня Райхман принял бывшего коменданта лагеря в Грязовце Ходаса. Через четверть часа впустили меня. Разговор, как обычно, шел при свидетелях.
Я попросил Райхмана помочь мне попасть к Берии или Меркулову, но получил вежливый отказ. Тогда я подал ему мемориал, в котором очень подробно изложил всю известную нам историю трех лагерей вплоть до их ликвидации, то есть до мая 1940 года. После этого вступления я писал далее:
"Со дня объявления амнистии для всех польских военнопленных и узников 12 августа 1941 года прошло почти шесть месяцев. В польскую армию прибывают группами и поодиночке польские офицеры и солдаты, освобожденные из тюрем и лагерей. Несмотря на "амнистию", несмотря на твердое обещание, данное в октябре 1941 года нашему послу Коту самим Сталиным, вернуть нам военнопленных, несмотря на категорический приказ, отданный Сталиным в присутствии генерала Сикорского и генерала Андерса 3 декабря 1941 года. о том, чтобы узники из Старобельска, Козельска и Осташкова были найдены и освобождены, к нам не поступило ни единого призыва о помощи от военнопленных из вышеупомянутых лагерей. Расспрашивая тысячи возвращающихся из лагерей и тюрем коллег, мы ни разу не услышали сколько-нибудь достоверного подтверждения местопребывания узников, вывезенных из тех трех лагерей. До нас доходили лишь слухи о том, что в 1940 году на Колыму через бухту Находка было переправлено от 6 до 12 тысяч офицерского и сержантского состава, что в шахтах на Земле Франца-Иосифа сконцентрировано более 5000 офицеров, а множество их было выслано также на Новую Землю, на Камчатку, на Чукотку, что польские военнопленные офицеры были вывезены на огромных буксировавшихся баржах (по 1700-2000 на каждой) на северные острова и что баржи эти затонули. Ни один из этих слухов не был достоверно подтвержден.
Мы знаем, с какой старательностью и точностью работает НКВД, так что никто из нас, военнопленных узников, не допускает и мысли о том, что высшим инстанциям НКВД может быть неизвестным местопребывание 15 000 узников, в гом числе 8000 офицеров. Разве торжественное обещание самого Сталина и его строжайший приказ выяснить судьбу бывших польских военнопленных не позволяет нам надеяться, что мы по крайней мере узнаем, где находятся наши боевые товарищи, а если они погибли, то как и когда это произошло?"