Кенозёры

Остановись, крещёная — будешь прощёная

А в ту пору у одного лесного озера, расположенного вдоль глубозерского тракта, на бережку варил уху дядя Миша (отец Василия Михайловича). Он здесь уже целую неделю рыбачил да морошку собирал. Жил в избушке, стоявшей на маленьком пригорке над озерком. Видит старик: бежит девка вдоль берега, бьётся о кусты да сушины (сумка с боку болтается), того и гляди в воду брякнется и утопнет. Привстал дядя Миша и кричит ей: «Остановись, крещёная! Что с тобой? Какая нечистая сила за тобой гонится?» А был он человек глубоко верующий и стал её крестить да молитву читать. Тут почтариха сразу и остановилась, ноги подкосились, она прямо в болотину и села.

Принёс старик девку к костру, чаем сладким напоил. Потом она и ушки похлебала, и рыбки свежей поела — пришла в себя. Рассказала, какая беда с ней приключилась.

«Эх, девка! Попала ты своей ногой в след лешего. Вот и повёл он тебя по своей дорожке, и увёл бы — косточек не сыскать. Да, видно, Господь Бог послал меня тебе на выручку. Теперь ты ничего не бойся. Забирай свою сумку, иди с Богом! Да перед дорогой перекрестись. Почаще молитву читай — и никакая нечистая сила тебя не осилит».

И, действительно, после того случая с почтарихой ничего худого не было. Разносила почту и, хоть комсомолкой была, молилась ежедневно Творцу и добрым словом поминала дядю Мишу.

За храбрость от чёрта досталось

А дядя Миша, проводив гостью, поставил к ночи сети на озере. Снял с рогаток несколько щукарей, вычистил их, засолил. Попил чайку и было уж собрался в избушку, на отдых. Вдруг откуда ни возьмись зашумела тайга, поднялся ветер, озеро аж вскипело, как котёл с кипятком. Дяде Мише отчего-то стало страшновато, хоть и был он не из трусливого десятка — хаживал на медведя с рогатиной в молоды-то годы. И тут он увидел перед собой великана — ростом с хорошую лесину. Одет этот пришелец был в полувоенную форму с золотыми пуговицами. Несомненно, это явился сам лесовой — хозяин этих сузёмов. Он уставился в глаза старику и рявкнул: «Гляди на меня, не отворачивайся!» Дядя Миша был неглупым мужиком: в этой чёртовой фразе он сумел узреть своё спасение. Отвернувшись от лешего, он, как мышь, проскочил в открытые двери избушки, успев их захлопнуть за собой и запереться на подпорку. А под нарами в то же время тряслась и скулила его верная собачонка. Так и просидел взаперти под вой бури и треск падающего сушняка старик всю ночь, молясь Богу и уповая на милосердие Господне.

Утром стихия прекратилась. Дядя Миша вышел на улицу. Ярко светило летнее солнце, зеркальная гладь озера чуть-чуть подрагивала. Вокруг валялось много сваленных деревьев, но ни одно не упало на избушку. Крышу будто подмели хорошей метлой…

ПОМНИ ПРО ДОМОВОГО

Построил я в деревне домик, небольшой, чтобы ездить на отдых в отпуск, не надоедать родственникам, а иметь там свой угол. Когда-то в том месте, где я поставил свой скворечник, стоял большой деревенский дом моего покойного деда Михаила Мамонтовича Худякова. Через какое-то время мои деревенские родственники-соседи решили тоже новую избу поставить. Так рядом с моим появился ещё один домик.

В очередной мой приезд тётка Анна спрашивает:

— Как с домовым-то отношения у тебя, хороши ли?

— Да я его ни разу не видел, — отвечаю, — гощу здесь неделю или две. Он меня не беспокоит, и я претензий к нему не имею.

— Значит, домовому ты понравился, раз у вас всё ладненько. А вообще-то надо было в дом вселяться по-старинному. Я-то как делала? В старой избе замесила тесто, разбила в него пару яичек, маслица. Сахарку добавила. В бурачок хлеб ржаной положила, соли пачку, воды бутылочку из родничка. Латку с тестом туда же поставила. Взяла старую икону да ещё кошку под мышку. И пошла в новое жилище. Кошку запустила первой, потом, перекрестясь, и сама вошла.

Ночевала первую ночь одна. Утром из приготовленного теста испекла пирог. Вышел он ровный да румяный. Но есть его по обычаю старины три дня нельзя было. И вот собрались гости на новоселье, поставила я пирог на стол. И по самому центру дал мой пирог трещину. А это дурная примета.

Живу-то одна. После смерти хозяина стал ко мне наведываться домовушник: сядет на лавочку у окошка и тихо-тихо песенку распевает, какую-то очень знакомую. А слов понять не могу. А как только окликну домового, что, мол, распелся, то он, как дымок, и растает.

— Видно, плохо ублажили домового-то?

— Нет. Задобрили мы его пирогом, и рюмочку налили, и чокнулись все гости с ним, и расположенья егонного попросили. Всё было сделано чин по чину. Угощенье домовушнику на тёплую печку положили. Я и заговор прочитала, с детства у меня выучен: «Хозяин-батюшка, сударь домовой, меня полюби да пожалей. Береги добро моё, прими угощение, винца отпей из полной чаши». Кошечку на печку подсадила со словами: «Дарю тебе, батюшка-домовой, мохнатого зверя на богатый двор». Да тут случилась беда. Кошка-то неизвестно чего испужалась — прыгнула за полатку, а потом молнией с печи. И хвостом опрокинула рюмку с угощением для домового. Налила я ему вторую рюмочку, но только неспокойно мне стало. Что-то я не так сделала, ведь не зря по ночам приходит ко мне батюшка-домовой со своими печальными песенками.

Эпилог

Через неделю уехал я из деревни. Тётка Анна перекрестила меня на прощание: «Наверное, уж не увидимся на этом свете». А потом пришло мне известие в город: тёмной августовской ночью отдала Богу душу моя добрая деревенская тётушка Анна. Видно, убаюкал батюшка-домовой старушку вечным сном.

ПАРИЛСЯ Я В БАНЕ У ДЯДИ ВАНИ

Было это зимой. Поехал я в Питер по служебным делам, а заодно и не преминул погостить у дядюшки Ивана Константиновича. Прибыл в город на Неве поездом, на метро докатил до нужной станции. А там и рукой подать до нужного небоскрёба. Поднялся на лифте, звоню. Дверь открыла тётка Аня. Встретила радушно, сразу загоношилась на кухне.

Я, присев на предложенную табуретку, спрашиваю: «А где Константиныч-то?» «А сегодня у него банный день», — отвечает тётка.

Ну, думаю, это надолго. Знаю, как он в нашей деревенской баньке, бывало, парился по приезде в отпуск. Приходилось не один раз самовар подживлять. «А давно ли ушёл? И далеко ли баня-то?» — стал я пытать тётушку. Она засмеялась: «Ушёл-то давно, а банька-то рядышком, прямо по коридору».

Я сразу не врубился.

Тётя Аня пояснила: «Да в ванной он, коли не терпится, так ступай, поздоровайся».

Когда я чуть-чуть приоткрыл указанную дверь в домашнюю баньку, меня обдало горячим паром. Тут и впрямь было жарко, как в хорошо натопленной бане. На ванную был наброшен большой кусок брезента, из прорези которого торчало красное, как медный таз, распаренное лицо моего питерского дядюшки. На голову был натянут шлем из-под каски лесоруба, прикрывающий уши. Дядя Ваня ловил кайф.

Через полчаса мы сели за стол, и Константиныч объяснил мне устройство своей парной. «Сначала, — рассказывал он, — я пропускаю горячую воду, пока не прогрею помещение как следует. Потом на четверть наливаю кипятку в ванну, кладу сверху две деревянные решётки, одна на другую. Ложусь на них, натягиваю брезент и прею. Для удобства сделал ещё и подголовник. С горячей водой не соприкасаюсь, но пар косточки греет будь здоров! А потом убираю решётки, доливаю воды и моюсь, как все нормальные люди. Вот и весь процесс!»

На другой день я тоже попарился в питерской баньке моего дядюшки. Честно скажу: чуть не сварился под плотным брезентовым чехлом. Жар хорош! Но в деревенской баньке лучше!

«ЧТОБ ОН ПЕРВЫМ ПОМЕР…»

Магазин ещё не открылся. Несколько женщин собралось на крыльце, продавца ждут. Я, поздоровавшись, присел на ступенечку — мне тоже в такую рань в магазин приспичило: сигареты кончились. Прислушался к беседе деревенских женщин.