Кенозёры
Шрифт:
Отец подскочил от радости и объявил сидящим в авто:
— Это будет моя пожня!
Все, зная о переживаниях диспетчера, дружно согласились:
— Твоя, Григорий Ильич, твоя! Замётано! Будем свидетелями!
Молодой водитель автобуса Петя Атаманчук был заядлым рыболовом. Услышав такой разговор в салоне (автобусы тогда были маленькие), сказал своим пассажирам:
— Пожни мне не надо. А вот озеро я себе зачураю!
И тут действительно за поворотом показалось небольшое озерко…
В конце мая отец с попутным лесовозом отправился на свою пожню, посмотреть, как травка подрастает. Но его ждало полное разочарование. Та лесная прогалина оказалась сплошной топью, даже кустики на ней не росли, только редкая чёрная
Обратно в посёлок опечаленный увиденным батя возвращался на автобусе Атаманчука. Петруша успокаивал его:
— Не горюй, Ильич! Моё озеро тоже оказалось пустышкой, нет в нём рыбы, ни хрена нет!
…Прошли десятки лет. Историю эту в посёлке помнят только старожилы. Петя давным-давно укатил в свою Украину, отец мой умер. А вот названия пожни и озерка остались, видимо, надолго: Маркова пожня и Атаманчуково озеро — на десятом и одиннадцатом километрах старой лесовозной дороги. Местные жители это могут подтвердить. Вот так иногда непредсказуемо рождаются названия мест и местечек.
КАК КОЛЬКА-ПРОКАЗНИК ЕЗДИЛ НА ПРЕСТОЛЬНЫЙ ПРАЗДНИК
На Кенозерье любят престольные праздники испокон веку. Конечно, в былые времена они были многолюднее, пышнее, народ собирался со всей округи. Гуляли стар и мал, чуть ли не в каждом доме играла гармонь.
Пили-веселилися
Сейчас народ повымер, молодёжь разъехалась по чужим краям. И всё-таки эти праздники живы до сих пор, даже в тех деревушках, где осталось по несколько домов с доживающими свой век на родной земле старичками.
Вот и в этот раз в одну из заброшенных деревенек пришёл родной престольный праздник. Понаехала молодёжь на лодках, чтоб поплясать под гармонь, парням — винца попить да девок полапать, да и девки были не прочь хвостом покрутить — кому что отвалится. Были тут мужички и постарше — сорокалетние бобыли. Ну, этим-то только бы нажраться бормотухи, про юбки-то они могли языком молотить, их песенка, по кенозерским меркам, была давно спета. И в такую компанию затесался Микола — отец троих ребятишек, женатик, так сказать, но любивший попроказить на чужой стороне.
Пили на берегу, на пригорке наяривала гармонь, старом гумне плясала кадриль молодёжь, слышался женский визг и команды главного «кадрильщика»: «Прогуляемся!», «Поменяем дамочек!»… Пили «шило» (разведённый водой технический спирт), закусывая вешним лещом из рыбника, спёртым Миколой из домашних запасов у жены. Его собутыльники — два братана-бобыля, Ванька и Санька, — быстро осоловели. А Миколе хотелось и пить, и петь (в кои-то веки вырвался из дому). Он несколько раз затягивал песню: «У церкви стояла карета», — но дальше первого куплета дело не шло — забыл слова. И братаны помочь не могли — у обоих уже языки не ворочались.
«Я ехала домой…»
Тут Миколе пришли на ум слова другой песни. «Я ехала домой», — запел он. Но дальше опять не получалось, память будто отрубило. Плюнув на песню, Микола опрокинул в одиночестве стаканчик «шила» и стал думать, что делать дальше. Братаны похрапывали рядом на траве. Машка-курва, с которой Микола не раз проводил весёлые минутки в старых заброшенных амбарах, а то и на лесных межинах, на праздник почему-то не приехала, хотя и сговаривались. Надо сказать ради справедливости, что был Микола однолюб, чем и гордился перед сотоварищами: любил одну жену и одну любовницу, других баб не признавал.
Стало темнеть. Пляска на гумне закончилась. Ревели моторы — лодки одна за другой покидали гостеприимный берег. В Миколиной голове опять застучала песенная строчка: «Я ехала домой…» А что? И впрямь пора, жёнка все глаза
на озеро выглядела. Встреча с ней не сулила ничего хорошего.…Видно, он тоже вздремнул. Когда встал на ноги, братанов на траве не оказалось. То ли на гумно спать ушли, то ли с какой-нибудь компанией уехали. Выпивка кончилась — дружба врозь. Микола залез в лодку, отпихался от берега, с первого рывка завёл свой «Ветерок» и покатил к дому. Над озером сгустилась непроглядная темнота, но это не беспокоило гуляку. Ему было не впервой шастать по ночному озеру. И тут, уже на полпути до своей пристани, Микола вспомнил, что в сундучке для ключей у него — поллитровка водки, предназначенная для встречи с Машкой-курвой, так жестоко обманувшей его.
Микола, не раздумывая, откупорил бутылку и приложился. Раз-другой… Незаметно закемарил. Склонил голову на грудь. Очнулся внезапно (видно, ангел-хранитель толкнул в бок). Впереди на фоне ночного фиолетового неба увидел очертания крыш. Наконец-то приехал…
Ах, мама, мама, что же будем делать?
В дом Микола пробрался через двор, не хотел будить жёнку. В коридоре разул сапоги, разделся. Тихонько зашёл в избу (дверь даже не скрипнула, хотя постоянно скрипела). В темноте на ощупь добрался До кровати и юркнул под одеяло, весь холодный, как налим. Рядом на подушке слышалось ровное посапывание и причмокивание во сне губами. «Умаялась, ждавши меня, подлеца», — пожалел Микола свою супружницу. Но тревожить её не стал. Сон уже, как каменная глыба, наваливался на него…
Очнулся Микола от громкого разговора, голоса были ему незнакомы. Не открывая глаз, прислушался.
— Ну, мамочка, даёшь ты стране угля, хоть мелкого, но много.
— Да не знаю я, откуда он на мою голову свалился!
— Ну, если батя об этом узнает, обеим нам жарко будет! Что делать-то? И разбудить-то невозможно. Ты погляди только, как он матрас-то просцал! Зараза такая!
Микола ничего не понял про уголь, который на чью-то голову свалился, про батю, от которого жарко будет. Дошло только одно, что он до ушей мокрый-действительно, «шила» в мешке не утаишь! «Какого же хрена чужие бабы-то у нас делают?» — подумал со злостью Микола и приоткрыл один глаз. За столом сидели тётка Авдотья со своей дочерью Любочкой-первой красавицей на Кенозерье, студенточкой, приехавшей на каникулы. Жили они в соседней деревне. С мужем Авдотьи, Степаном, у Миколы была давнишняя вражда из-за покосов, и потому в гостях друг у друга они в жизни не бывали.
«Какая нечистая сила этих дур-то к нам принесла?» — опять засвербило в мозгу, вспомнилась вчерашняя пьянка. Микола приподнял голову — изба явно была не своя. «Где же я?»
Коля-Коля-Миколай, наших девок не пугай!
— Во! Выспался! Ну-ка, рассказывай, как ты в мамкину кровать-то вполз? — закричала на него Любочка. — Да ты знаешь, что отец с тобой сделает, если про такое узнает, — голову оторвёт! И скажет, что так и было!
Микола присел на кровати, прикрывая сырые кальсоны одеялом. И ужаснулся: это же надо — забраться в постель к Авдотье. Степан и в самом деле за такие штучки может просто где-нибудь в лесу или на озере пристрелить. Два года в колонии трубил за драку. От такого всего можно ожидать. А где же сейчас-то он?
Любочка будто угадала его мысли. Уже спокойно сказала:
— Мы-то, конечно, отцу ничего не скажем. Он ведь дурной, не поймёт, ему ничего не докажешь. Но и ты помалкивай! Хорошо ещё, что дома его не оказалось, в лесу он, избушку рубит. Но не ровён час, возвратится. Собирай-ка, дядя Коля, свои манатки да поезжай Домой. На улице-то день уже. Два часа тебя разбудить не могли. Слава Богу, что ещё не помер в мамкиной постели. Вот бы греха-то было! Подумать страшно.
Авдотья сидела молча за столом и глядела в окно на озеро, на чаек, хватающих из воды саламатку.