Кимоно

Асако терпела его за неимением лучшего. Кузине Садако уже надоела их система взаимного обучения — раньше или позже ей надоедало что бы то ни было.

У ней развился романтический интерес к одному из бедных студентов, которых Фудзинами держал как телохранителей и как вывеску своей щедрости. Это был бледный юноша с длинными сальными волосами, в очках; в его зубах было столько золота, сколько никогда не бывало в его кармане. Приличие запрещало им с Садако какие бы то ни было разговоры, но существовал обмен письмами почти каждый день, длинными интимными письмами, описывающими состояние души и высокие идеалы, прерываемые тонкими японскими стихотворениями и цитатами из Библии, Толстого, Ницше, Бергсона, Эйкена, Оскара Уайльда и Сэмюэля Смайлса.

Садако рассказывала кузине, что этот молодой человек был гением и должен сделаться когда-нибудь профессором литературы в Императорском университете.

Глава XXIII Синто

С чем могу я

Сравнить этот мир?

С белой пеной, бегущей

Позади корабля,

Что ушел на заре.

Когда наступила осень и кленовые деревья стали ярко-красными, мужчины вернулись со своих долгих летних каникул. После этого судьба Асако стала еще тяжелее, чем прежде.

— Что тут толковать о высоких кроватях и специальной кухне, — сказал мистер Фудзинами Гентаро. — Эта девушка — японка. Она должна жить, как японка, и гордиться этим.

Итак, Асако должна была спать на полу рядом с кузиной Садако в одной из нижних комнат. Ее последнее имущество, последняя частная собственность, была взята у нее. Мягкие матрасы, из которых состоит туземная постель, не были неудобны, но Асако сразу же отвергла деревянную подушку, которую всякая японская женщина подставляет себе под шею, чтобы не пришла в беспорядок во время сна ее хитрая прическа. В результате ее волосы постоянно были в беспорядке, обстоятельство, которое без конца комментировали ее родные.

— Она совсем не выглядит теперь важной иностранной леди, — говорила миссис Шидзуйе, хозяйка дома. — Она походит теперь на посудомойку из деревенской гостиницы.

Другие женщины хихикали. Однажды явилась старуха из Акабо. Ее волосы были совершенно белы, а восковое лицо покрыто морщинами, как рельефная карта. Ее тело было перегнуто вдвое, как у рака, а глаза слезились целыми водопадами. Кузина Садако со страхом сообщила, что ей больше ста лет.

Асако должна была подвергнуться унижению позволить этой высохшей ведьме пройтись своими трясущимися руками по всему ее телу, щекоча и ощупывая его. От старухи страшно несло соленой редькой. Затем перепуганная девушка должна была отвечать на целую батарею вопросов о ее личных привычках и прежних брачных отношениях. Взамен она получила массу курьезных сведений о себе самой, знания, о которых до тех пор и не подозревала. То счастливое совпадение, что она родилась в час Птицы и в день Птицы, возвышало ее над остальными женщинами как исключительно одаренную личность. Но, к несчастью, злое влияние года Собаки было против нее. Если бы только это зловредное животное было побеждено и прогнано, Асако ожидало бы блестящее будущее. Фамильная колдунья согласилась с мнением Фудзинами, что, по всей вероятности, Собака удалилась вместе с иностранным мужем. Потом беззубая ведьма дунула трижды на рот, грудь, живот и ляжки Асако; и когда эта операция закончилась, она высказала мнение, что нет никаких причин гинекологического или таинственного характера, в силу которых искупленная дочь Фудзинами не могла бы стать матерью многочисленных детей.

Но о психологическом положении семьи в целом она сообщила далеко не утешительные новости. Решительно все в доме — рост деревьев в саду, полет птиц, шумы в ночное время — предсказывали крупное несчастье в ближайшем будущем. Фудзинами попали в «инге» (цепь причин и следствий), внушающую наибольшую тревогу. Несколько «гневных духов» скитались вокруг, и почти наверное они успеют навредить, прежде чем удастся смирить их ярость. Каковы же были средства исцеления? Трудно было предписать что-нибудь для такого сложного случая. Храмовые чары, во всяком случае, бывали действенны. Старуха назвала имена нескольких святилищ, специализировавшихся на экзорцизме — изгнании духов.

Через несколько дней были добыты талисманы — полоски рисовой бумаги со священными надписями и символами на них и развешаны на подставках и притолоках по всему дому. Это было сделано в отсутствие мистера Фудзинами. Когда он вернулся, то отнесся очень неблагосклонно к этому акту веры. Молитвенные ярлыки безобразят его дом. Они похожи на наклейки на багаже. Они разрушают его репутацию сильной личности. Он приказал студентам убрать их.

После такого кощунственного деяния старуха, прожившая в доме уже несколько недель, вернулась опять в Акабо, тряся седыми локонами и пророчествуя, что наступят ужасные дни.

По тем или другим причинам визит колдуньи не улучшил положения Асако. Ожидали, что она будет оказывать некоторые мелкие услуги, приносить пищу во время обеда и подавать мужчинам, склонив колени, хлопать руками, чтобы позвать служанку, массировать миссис Фудзинами, которая страдала от ревматических болей в плече, и тереть ей спину в бане.

Ее желания обычно игнорировались, а она все не осмеливалась оставить дом. Садако больше не брала свою кузину с собой в театр или в магазин Мицукоши, выбирать там кимоно. Она была раздражена неудачей Асако в изучении японского языка. Ей было скучно все постоянно объяснять. Она находила, что эта девушка из Европы глупа и не знает своих обязанностей.

Только ночью они болтали, как делают это девушки, даже враждебно настроенные, и именно в это время Садако рассказала ей историю своего романа с молодым студентом.

Однажды ночью Асако проснулась и нашла, что постель рядом с нею пуста и что бумажные шодзи отодвинуты. Волнуясь и беспокоясь, она встала и вышла на темную веранду снаружи комнаты. Холодный ветер дул через отверстие в амадо. Это было совершенно необычно, потому что японский дом в ночное время закупорен герметически.

Внезапно появилась из того же отверстия Садако. На ней было темное пальто поверх цветного ночного кимоно. При слабом свете лампадки в бумажном четырехугольном ящике Асако могла заметить, что пальто было мокро от дождя.

— Я была в бенджо, — сказала Садако нервно.

— Вы были снаружи, под дождем, — возразила кузина. — Вы совсем промокли. Вы простудитесь.

— Тише! — прошептала Садако, сбрасывая пальто, — не говорите так громко! Смотрите! — Она вынула из-за пазухи короткий меч в шагреневых ножнах. — Если вы скажете слово, я убью вас этим.

— Что вы делали? — дрожа, спросила Асако.

— То, что захотела, — был мрачный ответ.

— Вы были с Секине? — вспомнила Асако имя студента.

Садако кивнула в знак согласия. Потом она стала рыдать, закрывая лицо рукавом кимоно.

— Вы его любите? — не удержалась от вопроса Асако.

— Конечно, я люблю его, — кричала Садако, прерывая свои рыдания. — Смотрите на меня. Я больше не девушка. Он — моя жизнь. Почему мне не любить его? Почему не могу я быть свободной, как мужчины, и свободно желать и любить, как они? Я новая женщина. Я читала Бернарда Шоу. Я нахожу один закон для мужчин в Японии и другой для женщин. Но я хочу нарушить этот закон. Я сделала Секине моим любовником, потому что я свободна. Я спала в его объятиях в чайном домике у озера. Он дал мне такое чувство, чувство горы Фудзи, когда ее вершины коснется восходящее солнце!

Асако никогда не думала, чтобы ее гордая, холодная кузина могла дойти до такого потрясающего волнения. Ни разу до сих пор она не видела японской души, до такой степени обнаженной.

— Но вы выйдете замуж за Секине, милая Сада, тогда вы будете счастливы.

— Выйти замуж за Секине, — прошипела Садако, — за мальчика без денег, и позволить вам стать наследницей Фудзинами, когда я помолвлена с губернатором Осаки, который будет министром двора в новом кабинете!

— О, не делайте этого, — настаивала Асако, в душе которой проснулся весь ее английский сентиментализм. — Не выходите замуж за человека, которого не любите. Вы говорите, что вы новая женщина. Выходите замуж за Секине. Выходите за того, кого любите. Тогда вы будете счастливы.