Китай-город
Шрифт:
"А чем же я, примерно, не министр финансов?"
Теперешний Капитон Феофилактович сидел в соломенном кресле вполоборота к столу и лицом к входной двери. Лицо его прямо так и выскочило из питейной лавочки, курносое, рябоватое; скулы выдавались, но рот хранил самодовольную и горделивую складку. Волосы мелкокурчавые он сохранил и на лбу и на темени, носил их не длинными и бороду подстригал. Его домашний светло-серый костюм смахивал на охотничью куртку. Короткая шея уходила в широкий косой ворот ночной рубашки, расшитый шелками, так же как и края рукавов; на пальцах остались следы чернил.
При входе Евлампия Григорьевича Краснопёрый не привстал и даже не обернулся к нему тотчас же, а продолжал говорить с приказчиком. Тот стоял налево, у боковой двери, в коротком пальто, шерстяном шарфе и больших сапогах, малый за тридцать лет, с смиренно-плутоватым лицом. Голову он наклонил, подался всем корпусом и не делал ни шагу вперед, а только перебирал ногами. Вся его посадка изображала собою напряженное внимание и преклонение перед хозяйским "приказом".
Гость остановился и притаил дыхание. Уже самый прием этот оскорблял его. Разве эта «образина» не могла попросить его в гостиную и извиниться, приказчика сначала отпустить, а не продолжать перед ним, Евлампием Григорьевичем, своих домашних распоряжений, да еще в ночной сорочке и котах? Красные пятна на щеках обозначились с новой силой.
IX
— Не перепутай, — продолжал Краснопёрый и ткнул в воздух грязным указательным пальцем.
Когда он говорил, в груди у него слышался хрип, точно в засоренном чубуке. Он часто икал.
— Как можно-с, — откликнулся приказчик.
— Оттуда к Мурзуеву… Полушубков пятьсот штук, да хороших, не кислых.
— Слушаю-с.
— Кажинную штуку пересмотри и перенюхай.
— Слушаю-с.
— От Мурзуева к тому… знаешь, в Зарядье?
— Знаю-с.
— Капитон, мол, Феофилактович приказали отпустить холста рубашечного две тысячи аршин… ярославского, полубелого, чтоб без гнили.
— Слушаю-с.
Тут только Краснопёрый обернулся к гостю и небрежно сказал ему:
— А, Евлампий Григорьевич! Здравствуй!.. Обожди маленько… присядь.
Всего обиднее то, что он ему говорит «ты». И всегда так говорил… Они четвероюродные братья, но есть разница лет. Другой бы давно дал знать такому «стрекулисту», что пора оставить эту фамильярность или ему самому отвечать таким же «ты». И на это не хватает духу!..
— Все искупи седни, — он, не стесняясь, говорил «седни», а в сановники метил, — и сдай в склад под расписку.
— Слушаю-с, — повторил в двадцатый раз приказчик.
— Для вас все, для вашей команды, — еще небрежнее заметил Краснопёрый родственнику.
Евлампий Григорьевич хотел что-то возразить, но лицо хозяина кабинета уже смотрело в профиль на приказчика.
— С Богом, — отпустил Краснопёрый и не тотчас же обернулся к Нетову, а нагнул голову, как бы что-то соображая.
Приказчик взялся за ручку двери.
— Вонифатьев! — крикнул хозяин.
— Что прикажете-с?
Больше двух шагов приказчик не сделал.
— Вот еще что я забыл, братец… По Ильинке проезжать будешь, то бишь, по Никольской, заверни к Феррейну и отдай ему… не в аптеку, а в магазин… материалов.
— Понимаю-с.
— Чтобы все по записке
было отпущено, без задержек.— Записочку…
— Что ты мне тычешь?.. Знаю…
Краснопёрый не спеша открыл один из ящиков, порылся там, достал бумажку, сложенную вдвое, и протянул.
Приказчик подбежал и взял бумажку.
— И таким же манером в складе прикажете?
— Да, братец, и в складе… ступай…
"Вот и ему, Нетову, этот куценосый будет сейчас же говорить «ты», как и Вонифатьеву в смазных сапогах".
Дверь затворилась за приказчиком.
Капитон Феофилактович сел теперь в кресло, лицом к гостю, потянулся и зевнул.
— Что не куришь?
— Не хочется, — ответил Нетов и почувствовал, какой у него школьнический голос.
— Добро пожаловать!.. А ты, кажется, в изумление пришел, что я тебе сказал насчет склада?.. Да, брат, я теперь отдуваюсь… Ваши дамы-то… хоть бы и твоя супруга… только ленточки да медальки носить охотницы; а охотка прошла — и нет ничего.
— Однако….- начал было Нетов.
— Да что тут однако, я тебе на деле показываю… Ты ведь тоже соревнователем числишься… А заглядывал ли ты туда хоть раз в полугодие, вот хотя бы с весны?..
— Вы знаете, Капитон Феофилактович, что у меня у одного, кажется…
— Нечего кичиться твоими трудами!.. Сидишь да потеешь в разных комитетах… Ха, ха!.. А после над тобой же смеются… Лучше бы похлопотать о русском раненом воине. Чево! Война прошла… Целым батальонам ноги отморозило!.. Калек перехожих наделали, что песку морского… Пущай!.. Глядь — ни холста, ни полушубков, ни денег — ничего!.. Краснопёрого за бока!.. Он христолюбец!..
X
Губы Евлампия Григорьевича совсем побелели. Он то потирал руки, то хватался правой рукой за лацкан фрака. «Бахвальство» братца душило его. А отвечать нечего. Он действительно не знает, что делается в этом «складе». И Марья Орестовна что-то туда не ездит. У ней вышла история, она не перенесла одной какой-то фразы от председательши. С тех пор не дает ни копейки и не дежурит, аршина холста не посылала… А этот «Капитошка» угостил его целым нравоученьем, перечислил и полушубки, и холсты, и аптекарские товары.
— Так-то оно и все идет у нас на Руси православной, — протянул Капитон Феофилактович и, прищурившись на гостя, подзадоривающим тоном спросил: — Читал, как вас с дяденькой-то ловко отщелкали, ась?..
Этого не ожидал Нетов даже и от Краснопёрого. Сам он — заведомо подстрекатель пасквиля и вдруг издевается как ни в чем не бывало!..
— А что же-с, вам это особенно приятно? — сумел он спросить, и голос его дрогнул.
— Да мне что? Не детей с вами крестить! Ругайтесь промеж себя, нам же лучше.
— Однако такая газета стоит того, чтобы ее судом…
— Судись, коли охота есть!.. Деньги-то все равно зря тратишь. Ну, найми Федора Никифоровича. Он тебя так распишет, что хоть сейчас в царствие небесное… Ха, ха!..
— Дядюшка тут припутан ни к селу ни к городу.
— Факты верные… Скаред и самодур… Он все в сторонке да потихоньку, ан и его — на свежую воду… Радуйся! Ведь тебя, брат, супруга в альдермены на аглицкий манер произвела… Ну, и стой за свободу слова, за гласность. Ты должон это делать, должон… Ха, ха, ха!..