Клад

— А сейчас?

— Сейчас лучше. Многие помогли. Сегодня малышке полгода, и я вот звоню, всех благодарю, кто помог. Спасибо вам. Конечно, нужно бы пригласить, но…

— Временные трудности?

Она засмеялась.

— Сами понимаете. Называюсь мать-одиночка, но нас-то двое!

— Ну, примите поздравления. Главное, чтобы жизнь вошла в колею.

— А у вас? Вошла?

— Тяну лямку, но не жалуюсь, вам труднее, наверно.

А сам соображал, что, собственно, означают ее слова — «нужно бы пригласить». Косвенное приглашение или всего лишь формула извинения?

— Может быть. Но лямку не тяну. Ребенок — это же огромная радость.

Не без волнения спросил:

— А если я забегу все-таки на минутку? С какой-нибудь игрушкой. Разрешите?

— Ну, такого я разрешить не могу…

Сказано было, однако, не категорично, и он нашелся:

— И запретить не можете, верно?

Пришел он, набрав игрушек и на день сегодняшний, и на вырост, и бутылку шампанского, конечно, захватил, и еще Вере небольшой подарок. Шел и не представлял толком, зачем идет и чем этот визит кончится.

Встретила Вера его скованно. А когда начал вытаскивать подарки, совсем растерялась. Но «зря» на этот раз не сказала. Только:

— Ну зачем вы так потратились…

Узорчатая рижская свечка ей очень понравилась.

— Какая прелесть!

— По случаю Рождества.

— Еще Новый год впереди.

— А Рождество сегодня, западное.

— Вы разве католик?

Получилось, что встретились хорошо, даже шутливо. А потом серьезнее. Зажгли свечу и пили шампанское, не бурно и празднично, а немного грустно, не спеша. И разговор шел неторопливо, с паузами, но за ними не было неловкости, скорее — понимание, что не нуждается в многословии. И на судьбу друг другу не жаловались.

Малышка давно спала, а они сидели и смотрели на свечу, которая медленно, но неуклонно таяла.

Он вспомнил:

Метель лепила на стекле Кружки и стрелы. Свеча горела на столе, Свеча горела.

— Откуда это?

— Пастернак. Из «Доктора Живаго».

— Вы читали?

— Да, мне дали почитать.

Она тактично не спросила, кто и что он может сказать об этом запрещенном романе.

Пауза затянулась.

— Кажется, мне пора?

Она не сказала ни «да», ни «нет».

— Не хочется уходить…

— Спасибо за подарки.

— Тебе спасибо. За этот вечер. Я ведь… все один и один.

Он встал и протянул ей обе руки. Ладони сошлись. Она не двигалась. Тогда он наклонился и поцеловал ее, вернее, прикоснулся к губам, ее губы чуть приоткрылись.

— Я останусь? — шепнул он, потому что горло перехватило.

— Если хотите…

Она не сказала «ты».

— Я останусь.

Потом она стелила на тахте, взмахнув простыней, и свеча погасла, но в комнату падал слабый свет ночника из спальни, где спал ребенок. Он хотел помочь ей раздеться, но Вера отстранила его руки.

— Я сама.

Тогда он торопливо разделся первый. Она расстегнула лифчик, и большие, налитые молоком груди опустились и следом на них легли освобожденные от заколок волосы. Она стояла в профиль, чуть наклонив голову и прислушиваясь к тому, что происходило в спальне, но там было очень тихо. Тогда она откинула край одеяла и легла рядом. Он провел рукой по ее холодному телу, она озябла, пока раздевалась.

— Я люблю тебя, — сказал он неуверенно.

— Не нужно об этом. Согрей меня. Мне холодно.

Он приник к ней. Она не отклонилась.

Потом, задыхаясь, он уткнулся лицом в подушку.

Она лежала, дыша тихо и ровно.

Он повернулся на спину.

Хотел сказать, глядя на тень от люстры:

На озаренный потолок Ложились тени. Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья.

Но сказал проще и искренне:

— Люблю. А ты?

И ясно увидел в темноте, как она повела головой.

— Кого же ты любишь?

— Федора.

Это имя он не ожидал услышать никогда.

— Разве не Генрих… отец?

— Нет.

Федор?! Длинноволосый, похожий на Христа художник из киногруппы казался не от мира сего. И никаких заметных знаков внимания Вере…

— Федор?

Снова она повела головой, но теперь уже сверху вниз.

В спальне вдруг шевельнулась девочка. Вера вскочила и бросилась туда.

Саша встал и оделся. Галстук сунул в карман. Она вышла в халате.

— Спит?

— Да, наверно, приснилось что-то.

— Извини, что я… на Генриха. Ведь у Федора…

— Я знаю. Не нужно об этом. Идите, Саша, я боюсь, Ирочку опять разбудим.

— Если я буду нужен, скажи.

— Хорошо. Идите.

Он шел зимней ночной улицей, не замечая мороза, шел скорее ошеломленный, чем обрадованный «победой». В который раз он оказался глупым и слепым. Ревновал к Генриху, обычному бабнику, любителю подобрать без особых усилий «что плохо лежит», и в упор не заметил Федора. Больше того, пропустил мимо ушей прямое его признание. Правда, это позже случилось, после съемок, и Саше в тот момент не до любовных историй было.

Это произошло, когда полностью рухнул его новый сценарий. Рухнул неожиданно, когда уже, хоть и не без потерь, одолел несколько незабываемых этапов, называемых вариантами, и режиссер с будущим директором даже прикидывали предварительную смету. Тут и произошло…

К худсоветам Пашков притерпелся, знал, что говорят там вещи ужасные, но потом все как-то образуется, и потому не сразу понял, что на сей раз вещи ужасные есть подлинно ужасные и не образуется ничего. Впрочем, ужасного было поначалу не так уж много! Вроде бы разыгрывалась обычная игра, когда умные дяди и тети высказывают несмышленышу горькие истины, а потом сходятся на том — что же взять с неразумного, раз он не Феллини? Все, в общем-то, «не Феллини» — картина будет «не Феллини», и замысел, и сценарий, и режиссер. «Не Феллини», но все-таки и не студия Довженко. Что-то есть… Так что с Богом! Снимайте свою «нетленку».

И в тот роковой день обычные благоглупости катились, казалось, своим чередом. Дама в замше сказала задумчиво, что острота сюжета повредит внутреннему смыслу замысла и нужен другой ритм, это не вестерн, нужно дать возможность зрителю не только сопереживать, но и поразмыслить. Мужчина с трубкой, напротив, счел, что будущей картине не хватает динамики, и почему это мы, черт возьми, не можем совместить ритм с мыслью? Нет, не видать нам успеха, пока не научимся профессионализму. И сколько можно предавать анафеме вестерн! Представитель рабочего класса заявил, что он и сам не Феллини, но твердо знает, что искусство должно воспитывать, и тут старшие опытные товарищи должны помочь молодому. Саша все еще считался преступно молодым, ему даже до сорока нескольких месяцев не хватало!