Клокард

– Джон Поликарпович Мозговой? – явно наслаждаясь, произнесла мадам Цуцулькевич. – Прелесть какая! Клёво!

Старикан Зяма ожег ее осуждающим взглядом.

И то верно: у самой-то, можно подумать, фамилия лучше! Надо же – Цуцулькевич!

– Уж сколько я намаялся, пока все эти названия да имена выучил! – утер пот Леклер. – У них тут целая артель. Старцы эти в общем-то безобидные. Только шныряют, тащат все, что под руку подвернется, и называют это мудротой. А так – ничего… Приехали.

Лендровер затормозил у покосившихся ворот, по обе стороны от которых разномастными, связанными друг с другом веревками и проволокой палками был обозначен забор. Забор двумя широкими дугами охватывал здоровый кусок побережья и оканчивался у самой кромки воды; внутри огороженного пространства стояло несколько баракообразных сооружений, между которыми на натянутых веревках были развешаны разнообразные тряпки и сети. Еще вокруг бараков громоздились всякие ящики, мотки ржавой проволоки и тому подобные, весьма полезные в хозяйстве вещи. От крайнего, стоящего ближе других к полосе прибоя барака, отходили в океан длинные мостки, и о них билось несколько не первой свежести лодок. В центре этого замечательного поселка кучно стояли три пальмы.

– Очень мило, – заметил я, разглядывая вывеску над воротами. Там значилось: «Краболовецкая артель “Красное старчество”». В щели между створками мелькнула заинтересованная рожица пацана лет двенадцати, всего в веснушках. – Это что, тоже старец?

– Старец, старец, – подтвердил Леклер, вытаскивая Зяму из машины. – Их тут полно. Так и кишат. – И врезав ногой по воротам, отчего они чуть не рухнули, вступил на территорию артели. – Джон! Эй, Джон!

При этом окрике от ближайшего, выглядевшего наиболее прилично барака отделился неясный силуэт – размашисто прыгнул, шлепнулся в песок и, сноровисто загребая руками и ногами, пополз в сторону моря.

Леклер, волоча за собой скорчившегося старикана Зяму, быстрыми шагами нагнал ползущего и встал на его пути. Ткнувшись головой в Жаков ботинок, тот замер, потом опасливо поднял голову – полысевшую башку в венчике спутанных, торчащих в разные стороны седых волос, зорко оглядел ботинок, ноги, пояс с револьвером и ножом, дошел до сурового лица и торчащей из угла рта сигары.

– А! Это вы, господин Леклер! – елейно произнес он, приподнимаясь. – Я вас сразу и не узнал, благодетель. А я тут того… прием «толстая жаба падает в тину осеннего пруда» отрабатывал… А кто эти добрые люди, что пришли с вами?

Мы с мадам Цуцулькевич заинтересованно приблизились и Жак нас представил.

– Вставай, вставай Джон, – прогудел он, потрясая стариканом Зямой. – Принимай своего подопечного.

Господин Мозговой поднялся на ноги и выпрямился – он оказался рослым, крепким стариком с лопатообразной пушистой бородой, в которой застряли рыбья чешуя и щепки, с шишковатым, испещренным прожилками носом, густыми бровями, под которыми туда-сюда бегали неопределенного цвета глазки, и с роскошными, ниспадающими на плечи пейсами. Одет Мозговой был не в пример Зяме в приличную пиджачную пару черного цвета; из-под ворота белой рубашки выглядывал слегка сбившийся в процессе отползания к морю, но тем не менее повязанный вполне кокетливо шелковый шейный платок.

– Какие проблемы, благодетель? – отряхивая с себя песок и блестя притом камнями перстней, осторожно вопросил главный старец. – Что натворил сей неразумный отрок?

Леклер швырнул престарелого отрока Зяму к его ногам.

– А то ты не знаешь, Джон! Опять воровал табак.

Из-за бараков к нам потянулись и другие обитатели артели: разномастные личности всякого возраста и вида – от выглядывавшего в ворота мальчугана до действительно дряхлых стариков, вполне бодро передвигающихся с помощью суковатых палок – в том числе и два негра преклонных годов. Облачены старцы были в сходные с Зяминой шерстистые свободные одежды, а веснушчатый мальчик так вообще щеголял голым, загорелым от старческой жизни худеньким торсом.

Старцев оказалось и вправду много. Десятка два.

– Как же ты так, отрок? – хлопнул себя по коленям Поликарпыч, нагнувшись над смирно лежавшим на песке Зямой. – Али не знаешь, что нехорошо брать чужое? Где твоя мудрота? – косясь на Леклера, вопросил он.

Старикан Зяма, искательно огладил себя руками, но, видимо, мудроты нигде не обнаружил и виновато потупился.

– Три дня без кефира! – объявил Поликарпыч старикану и торжественно расправил пейсы.

В ответ раздался страдальческий стон наказанного: кефир Зяме был люб. Не понимаю, как можно так переживать из-за подобных вещей. Вот если бы старикана лишили пива, например!..

– Значит, так, Джон, – упер руки в боки Леклер. – Еще раз кого из твоих на плантациях увижу, всыплю солью из обреза. Все запомните! – Обернулся он к собравшимся вокруг старцам.

– Да, благодетель, да! – дружно закивали они, переглядываясь.

Господин Мозговой задышал и злобно покосился на Леклера.

– Утесняете вы сирот, господин Леклер. Куска хлебушка лишаете.

Старцы опять согласно закивали.

– Я тебя предупредил, Джон! – поднес к его носу толстый палец Леклер. – Я тебя предупредил.

Поликарпыч зашевелил было губами, но тут из дальнего барака выскочил еще один старец – лет, наверное, десяти, не больше – и принялся бить ложкой в большую консервную банку.

– Кефир! Кефир! – пронзительно орал малолетка.

Собравшиеся оживились и спешно потянулись на зов.

Джон Поликарпович горестно вздохнул, обвел нас взглядом и буркнул скороговоркой:

– Вы ведь не откушаете с нами кефиру? Нет? Ну и…

– С удовольствием! – отвечала радостно мадам Цуцулькевич, и Мозговой бросил на нее короткий неприязненный взгляд.

– Тьфу! – плюнул на песок Леклер. – Подожду вас в машине.

В просторном бараке с дырявой крышей покойно стояли длинные столы, и на них – через равные промежутки – стаканы с белой жидкостью: с тем самым, по всей вероятности, кефиром. Когда мы вошли, старцы уже чинно застыли каждый у своего стакана; пустовали лишь два места – во главе стола, где возвышалась монументальная, больше стакана раза в три, медная кружка, и рядом с веснушчатым пацаном – тут, видимо, обычно принимал целебный напиток наказанный за неловкость, проявленную при умыкании табачных листьев, старикан Зяма.

Стульев в бараке не было.

Я кефир пить не собирался: в бутылке еще оставалось глотка на три пива – тем более, что гостеприимный и от природы щедрый господин Мозговой совершенно обошел меня своим вниманием: величаво приблизившись к медной кружке, он гаркнул:

– Лизавета! Еще стакан кефиру нашей… гостье!

Потом оглядел застывших в торжественном ожидании старцев, взял кружку и, пробормотав «себе я всегда наливаю сам», скрылся за ближайшей дверью, от которой уже спешила, держа гостевой стакан в вытянутой тонкой руке, некая изможденная жизнью, даже местами иссохшая старуха в бесформенном балахоне и в глухо повязанном платке.