Клон-кадр
Шрифт:
Я делаю вид, что думаю. На экране (экран теперь — слева от меня) красный Владислав звучно блюет в тазик, рядом — голая ассистентка, готовая унести блевотину, как только он отрыгнет последнее из убийственных ощущений.
— Ты должен понять, какая из спичек тебе ближе, — разъясняет утонченно-уторченный упырь. — Ты должен абстрагироваться от всего внешнего и понять, какая из спичек — твоя. И почему она твоя.
Я закрываю глаза и думаю о том, что как-то уж все непонятно получается. Мимолетный (штрихами) портрет меня сегодняшнего: тупо хожу по городу, встречаюсь со знакомыми и незнакомыми людьми, захожу в какие-то галимые полые небоскребы, карабкаюсь в них по бесконечным лестницам, пялюсь в витрины магазинов видеотехники, собираюсь заработать
Первый раз такую штуку со спичками мне показал мой друг Рак. Нам тогда было лет по девятнадцать-двадцать. Мы много пили, играли (плохо) на сильно примоченных гитарах, ходили на ужасные концерты и мечтали учинить в Москве альтернативный взрыв. Рак, помимо всего прочего, увлекался психологией и метафизикой — забивал себе голову всякой абстрактно-муторной пое…енью вроде Гро-фа и Хаксли, ходил на какие-то семинары по правильному дыханию и все такое прочее, а потом решил открыть для себя новый мир, съел чересчур много кислоты и все понял (я хочу сказать: вообще все. Во всяком случае, именно так он теперь утверждал).
Готов спорить — у человека, который сейчас стоит передо мной, держит трясущимися руками коробок со спичками и грузит меня всякой заумной шнягой, символизирующей образ мысли всех оборванцев, любящих сложно объяснять примитивные вещи, — у этого человека такая же биография. Разница только в деталях. Нынешнее местонахождение Рака — деревня в ста километрах от Москвы, где он в обществе любящей родни проходит курс реабилитации после психиатрического отделения наркологической клиники, разговаривает о психологических практиках с лошадьми и коровами и пьет вонючее парное молоко, про себя думая о единении с природой и имитируя успешное выздоровление. Местонахождение моего собеседника: Москва, проспект Мира, напротив витрины магазина видеотехники. Такой же немытой, как он сам.
— Эта спичка, — говорю я и тыкаю в ту, что справа. Доходяга качает головой:
— Нет. Я хочу, чтобы ты еще подумал. Это очень важный выбор.
— О'кей. — Я еще с полминуты изображаю видимость мысли (даже закрыв глаза для вящей убедительности) и повторно оглашаю свое решение. — Да, та самая.
— Ты уверен? — переспрашивает доходяга. — Ты уверен в том, что это именно твоя спичка?
— Да уверен, блин. — Ситуация начинает меня доставать. Даже по сравнению с сонмом кислотных отщепенцев из моей биографии этот парень какой-то совсем уж дотошный. Зря я вообще ввязался в диалог, надо было сразу послать его на х… Хотя в принципе послать нах… — это как учиться: я имею в виду, никогда не поздно.
— Это очень важно, — продолжает он, подняв кривой указательный палец с намечающимся артритом. Указательный палец: тычет прямо в небо, если допустить, что небо начинается сразу после земли. Так, кстати, тоже утверждали излишне одухотворенные умники из моей биографии. Уже не помню, кто именно.
Излишняя одухотворенность: вещь, которая всегда поворачивается к вам жопой. Я хочу сказать: сначала вас от нее прет, но, если вы идете у нее на поводу, рано или поздно мир становится слишком простым, тесным и неодухотворенным для вашего искусственно раскачанного, как на стероидах, эго. Тогда у вас есть хорошие шансы стать таким, как мой собеседник, потому что все попытки создания своего собственного, достаточно одухотворенного мира заканчиваются обычно именно так. Но стоп! — хватит, не хочу никого грузить.
— Ты зае…ал, — говорю я — Я уже выбрал свою спичку. Если ты по каким-то причинам хочешь, чтобы я выбрал другую, так и скажи.
— Это неправильный подход, — снова начинает удолбок. — Если эта спичка — твоя, ты не должен давать мне возможность влиять на твое решение. Ты должен просто послать меня на х…
— Иди на х… Иди на х…, или, блядь, я сейчас разобью твоим тощим телом эту сраную витрину вместе
со всеми телевизорами.— Вот, теперь я понял, что это действительно твоя спичка и твой выбор, — загундосил торчок. Честное слово, это уже было просто смешно, и я боялся засмеяться: мне нельзя было смеяться, я не хотел, чтобы моя только-только начавшая срастаться губа снова разошлась по швам.
— А теперь, — продолжил торч, снова ткнув пальцем в небо, — подожги обе спички.
Я нашарил в кармане зажигалку «Федор», извлек ее наружу. Чиркнул, поджег. По очереди. Получились горящие улиточьи рога.
В ту же секунду удолбок задул обе. Они всегда так делали. Я начинаю понимать, что весь сегодняшний день суть экскурс в мою прошлую жизнь. В то, из чего она когда-то состояла. Старые воспоминания, фразы, оброненные всякими психами на протяжении дня, татуировки на хилых бицепсах — все это только для того, чтобы я не забывал, когда я так хочу, так мечтаю забыть. Зачем???
Странно, что в его гнилых легких хватило воздуха на две спички. Наверное, ему пришлось реально напрячься. Прямо как с праздничным тортом на день рождения. Ваш расцвет — это когда количество свечей на нем совпадает с вашими возможностями задуть все одновременно. А все, что после, только лишний раз напоминает вам о дряхлении организма. Такой индикатор. И потом уже любящие дети (еще позже — внуки) тайком помогают вам, неслышно дыша со всех концов хорошо сервированного стола на ваши шестьдесят восемь свечек, чтобы вы не обламывались и не портили себе и другим праздничное настроение.
Нотабене: таким, как этот парень, никто уже давно не печет (и не покупает) праздничные тортики. Для них существует дебильная псевдобуддийская фишка со спичками. Их хватает на две спички, а потом они стоят и смотрят на вас с видом потасканного мессии. Все это я видел уже сотни раз.
— Вот, — сказал я. — Вот ты и показал мне истину. Еще что-нибудь нужно?
— Тсс! — Корявый палец перекочевал (с неба) к обкусанным губам. — Не говори ничего. Об этом не надо говорить. Запомни одно: в мире ничего не произошло. Для шести миллиардов людей, составляющих население этого голубого шарика, не произошло ровным счетом ничего. И не должно произойти. В те моменты, когда ты понимаешь какую-то истину, вообще ничего не происходит. Разве что какой-нибудь наркоман в Бостоне, закинувшись чем-нибудь убойным, на мгновение увидит твои глаза, неизвестно каким образом телепортировавшиеся за много тысяч километров, и забудет то, что разглядит в них, еще до того, как закайфует по полной программе…
Его гон самопроизвольно прервался, когда из-за крыш показалось что-то огромное, накрывающее все вокруг резко очерченной тенью. Я-то уже знал, что над нами нарисовался очередной дом.
Он походил на Дом-музей Достоевского, только в несколько раз больше. Желтизна, массивное крыльцо, колонны. Интересно, почему в России XIX века был так популярен желтый цвет. Надо спросить этого психа, он, наверное, знает. Такие люди вообще все знают… Шутка. Не забудьте поставить смайлик.
Дом, похожий на Дом-музей Достоевского, находился в зоне нашей видимости всего несколько секунд. А потом он скрылся за крышами других (в отличие от него, прикрепленных к земле) строений. Нас обдало совершенно беззвучным потоком воздуха. Очень мощным. Таким, который остается на взлетной полосе после «Боинга» (797-го как минимум).
Я каким-то (шестым?) чувством уже знал, что это — не совпадение. Но стрематься и лезть в дебри — не хотелось. Да и сил не осталось.
Пользуясь спонтанной паузой (псих: поднял голову вверх, открыл рот и так и стоял; корявый палец — машинально опустился вниз, борода: как-то поникла и слилась из двух воедино), я развернулся и пошел. Непонятно, правда, куда: до шоу оставалось еще больше часа. Хотя, конечно, можно пойти на Манежную площадь пешком.
Я решил, что, наверное, так и сделаю — таким образом у меня появится возможность избежать необходимости пользоваться общественным транспортом и (заодно) убить время, которого сегодня у меня было в избытке.