Клопы (сборник)
Шрифт:
– А чей он хоть есть-то?
– Да Тыквы сын, – сказал Миша Чучин.
– Чего-то не знаю его.
– Ну! Тыквы-то сын! Жена-то у него прошлый год суперфосфатом отравилась.
– У Тыквы?
– Да не у Тыквы! У Кольки! Рыжая Капка-то! Шумкая баба! Гарибальди-то!
– А-а-а! Офони Тыквина Колька!
– Ну!
– Ты смотри, мордоворот какой вырос!
– Ну.
– Вот я когда в девяносто седьмой сидел… – сказал Славка Пень.
– Это где семья, что ли? – уточнил Прокопыч.
– Ну… Сидел, это самое, так они тоже, бывало, под кровать
– Ну-кась, шкаповские! Есть тут кто шкаповский? – крикнул Прокопыч, вытягивая шею.
– Как же, придут оне, жди, – угрюмо сказал Славка Пень. – Говорю вам, в шкапу сидит.
– Так, а больше-то негде, – сказал Прокопыч, почесывая бок, со злостью подумав о том, что придется бежать в такую даль.
– Не, во гад, а? – сказал Ванька Бураков, озираясь по сторонам. – И носит же земля таких гадов! Чего не удумают, чтоб только нашему брату досадить!
– Тю! – сказал Миша Чучин и приставил ладонь ко лбу. – Чего шумите? Вот вам и шкаповский один! Здорово, Козловский! Проснулся? Садись, покури.
Давя кулаком глаза, к забору подошел растрепанный небритый клоп в галстуке. Смущенно поздоровавшись со всеми, он стал растирать ботинком пыль.
– Гляди-кась, он в галстуке! – подковыривал Миша Чучин. – Будто конферансье, елки зеленые! Чего, Пал Федорыч, али праздник седня какой? Не к вам ли кассу слили?
– Да ну, я думал, здеся, как всегда! – махнул рукой Козловский, принимаясь торопливо и порывисто ходить взад и вперед, бросая на всех резкие взгляды.
– А чего, неужто не у вас?
– Да ну… – отвернулся Козловский.
– От едрена мать, – Миша Чучин с расстройства не сразу попал папиросой в рот.
Воцарилось долгое молчание. В наступившей тишине было слышно, как шипит и трескает папироса у Миши Чучина: и так хреновый табак был в папиросах, да еще палку туда засунули – жизни нет от ворья!
– Однако неладно, мужики, – заметил Прокопыч.
– А вон Колька бежит! – увидали задние.
– Мужики! – издалека весело закричал молодой. – Нету Белогрудова под кроватью!
– Ах ты!.. – хлопнул себя по коленам Прокопыч и сплюнул в землю.
Стало опять неясно и тревожно.
– Слушай сюда, мужики! – крикнул молодой, высовывая вверх свою потную и пыльную рожу. – Чудеса, да и только! – он вдруг захохотал, ухватившись за бока, и присел.
– Что ты ржешь-то, собака! – замахнулись на него, и он заорал:
– Не, ей-богу, не вру: наш придурок на потолке сидит!
Клопы загудели. Прокопыч кончил чесать бок и некоторое время, недвижно уставившись на говорившего, размышлял. Потом, хлопнув глазами, крикнул сердито:
– Эй, парень! Как это он может на потолке сидеть, если он с потолка сейчас свалится?
Клопы разом смолкли.
– Хеть, – сказал Миша Чучин, качая головой. – Это ж надо до такого додуть! – И бросил папиросу.
– Это же Белогрудый, а не кто-нибудь! – сердито кричал Прокопыч. – Ты вон крови напьешься, тебя и то на потолке-то
еле ноги держат, потому – тяготение! А это Белогрудый! В ем сала одного – кровать ажник до полу прогибалась!– Да че? – выпучив глаза, крикнул Колька. – Че? – растолкав толпу, он вышел вперед и подпрыгнул, наступив на горящий окурок. – Че? – повторил он, держась за пятку и прыгая на одной ноге. – Раз такое дело, пойдем всей артелью, поглядим!
– Ну, пошли, – степенно произнес Прокопыч, поднимаясь.
И клопы, гудя, всей артелью двинулись за охромевшим Николаем.
– Главное, Прокопыч, мне это дело позарез надоть, – толковал Прокопычу Васька Губа, топая сапожищами. – Мне без этого дела хоть домой не иди! Жинка да ить и пятеро мальцов у меня, сам знаешь!
– Мудрено, – гнул свое Прокопыч.
Он шагал все быстрей, засунув руки в карманы. От топота сотен ног стоял глухой гул и тряслась земля. Клопы толкали друг друга, наступали друг другу на ноги, а в суматохе, когда перелезали через провод, Миша Чучин чего-то не разглядел в темноте, поскользнулся да и полетел, матюгаясь, на пол.
– Вот, – сказал Прокопыч мрачно.
– Да ей-богу не брешу! – торопливо отозвался молодой, сердясь и пугаясь.
Его слова потонули в глухом гуле. Клопы, взбудораженные, побежали, пыля и грохоча, как стадо. А прибежав, разом остановились, и гул стих, и настала тишина.
Тогда вперед выкатился Колька Тыквин, мордоворот, и стал объяснять, ковыляя и подпрыгивая:
– Вот, глядите, то есть он, конешно, не то чтобы сидит здеся, как все сидят, а совсем даже наоборот, то есть он на башке вверх ногами стоит, то есть не вверх ногами, а ежели тяготение смотреть… А, ну да! Вниз башкой! То есть он себя к потолку за голову веревкой привязал!
Клопы стояли, разинув рты, и ничего не понимали.
– Стой! Завелся! – с досадой сказал Сидор Кузьмич Распопов. – Куда у нас тяготение-то идет?
– Тяготение вниз башкой идет!
– Хренов тебе, как дров! Как же вниз башкой?!
– Че? На потолке-то вниз башкой тяготение!
– Стой! Завелся! Ну-ко, мужики! Как мы шли-то? Подожди…
– Как же… Прокопыч… Как же это… Веревка-то… А?.. Как же это веревка-то не лопается?
– Веревка, – очнувшись, ответил Прокопыч исключительно для репутации, ибо понял теперь все, – это аглицкая веревка и потому не лопается.
– А! Вона… Аглицкая…
– Известное дело, поэт…
– Стой! Мужики! Неладно тут дело-то. Как мы шли-то, подожди…
Отталкивая друг друга, клопы полезли по придурку, а Прокопыч, выждав и оказавшись позади всех, огляделся, повернулся да что есть духу помчался домой. «Ах ты! – кричал он про себя, задыхаясь. – Вот те и закуривай! Ну, пестерь же я! Ишо бы там сидел – потом обгоняй тех мордоворотов!»
– Ну, жена, – сказал он, хлопнув дверью, и, пройдя мимо жены, зачерпнул ковш холодной воды и принялся жадно пить, потом оторвался и выдохнул: – Собирай шмотки, драпаем отсюда!
– Таваканы пвибегали, все стаканы выпивали, – пролепетал карапуз, волоча по полу кубик.