Клуб «Криптоамнезия»

Глава третья Поход по музеям

Я в загуле памяти. Это мое увлечение и почти что вторая профессия, в дополнение к «Криптоамнезии». Я отношусь к этому очень серьезно. Словно странствующая звезда, я промчался сквозь ночь мироздания и оказался (благодаря солипсизму и алкогольному опьянению) в Кенсингтоне. Замечательный вечер для того, чтобы пройтись по музеям и отдать им скромную дань уважения. Как человек помнящий, я, разумеется, не упускаю такую возможность.

Однажды по время прогулки по лондонским паркам мне вдруг пришло в голову, что потерявшиеся мальчишки не жалуются и не плачут [6] . Я сам такой потерявшийся – или потерянный – мальчик. Питер Пэн – мой любимый герой. Ему хватило ума оставаться в Центральном Лондоне и при этом полностью отказаться от сопричастности к чему бы то ни было – даже ко времени, потому что он не взрослел и не старел. Питер Пэн – редкий случай. Я бы даже сказал – исключительный. Я вдохновляюсь его примером, когда пускаюсь в запой. Он помогает мне позабыть о том, что я – управляющий модным клубом «Криптоамнезия». По поводу моих мыслей о Лайзе он говорит так: «Все в порядке. Это могло бы быть замечательным приключением, но времена изменились…»

6

Аллюзия на стихотворение Уильяма Блейка «Заблудившийся сын» (The Little Boy Lost), а также на фильм Родни Беннета «Lost Boys» (1978) про писателя Дж. Барри, автора «Питера Пэна».

По дороге от парка к золоченым коробкам всемирного знания я восхищаюсь их красотой и величием, сравнимым с гордым достоинством древнеегипетских пирамид, которые словно специально созданы для того, чтобы их разоряли и грабили – и люди, и время, опустошенное и разграбленное.

Мне больно смотреть на воспоминания, лежащие под стеклом, чьим единственным утешением служит наличие влагопоглотителя. Меня бесит, что эти бесценные реликвии выставлены на потребу широкой публике, которая даже не в состоянии оценить их значение. Каждый экспонат – частичка памяти, и каждый носит в себе историю; но в музеях, в этих зоопарках для беззащитных вещей, к их историям относятся без должного уважения. Старинные вещи используют здесь исключительно в образовательных целях; каждая из них обозначена яркой табличкой с сухой и бездушной надписью. Недовольные дети и раздраженные пары бродят по залам, словно снулые рыбы: нажимают на кнопки и ждут, когда загорится свет. Мне больше нравятся пыльные, сумрачные застекленные шкафчики и ярлычки с непонятными надписями по-латыни – надменное пренебрежение к непосвященным, проявленное полумертвым ученым мужем. Экспонаты в музеях, эти древние мощи, безмолвно вздыхают, излучая воспоминания, подобные мертвому свету звезд, и я как верховный жрец в храме стремления к беспамятству явственно слышу их вздохи.

И все-таки одного понимания памяти недостаточно. Я пытался оставить свое понимание, как чаевые под блюдцем, пытался прежде всего проявлять сочувствие, по отношению к которому понимание должно быть вторичным. Но у меня ничего не вышло. Я никак не могу забыть женщину, которую люблю и которая стала катализатором моего обостренного отвращения к ненавистной работе. Все пошло наперекосяк. Меня обложили со всех сторон, и поэтому я хожу по музеям, по собственным следам, и решительно не желаю принимать чью-либо сторону: ни здесь, среди знающих антропологов и тупых посетителей, ни в клубе, среди идиотов-гостей. И в музее, и в клубе выставлены умирающие экспонаты – реликты былого. И в музее, и в клубе происходят почти магические ритуалы: попытки слепить настоящее из осколков прошлого и непрочных бамбуковых моделей. Небрежно сработанное превращение – мы живем в надежде на истину.

Лайза – всего лишь модель. Она ненастоящая. Настоящая она только в моих воспоминаниях, где все тщательно реконструировано, реанимировано и заполнено. Я вряд ли увижу рай на земле в рамках клуба «Криптоамнезия», но даже не сомневаюсь, что у них есть модель рая, как он видится большому художнику… в Геологическом музее.

Выхожу из музея, прохожу через Кенсингтон-Гарденз, киваю детишкам, играющим на площадке, и направляюсь туда, где Байрон дремлет напротив лондонского «Хилтона» (Hilton): Байрон смотрит на «Хилтон», «Хилтон» подавляет Байрона своим величием. Бедный Байрон на своем островке посреди уличного движения, над тоннелем подземного перехода.

Иду вдоль Грин-парка, потом поворачиваю на север к Мейфэйр – извращенный маршрут. В самом сердце Мейфэйр разбит маленький скверик сразу за церковью на Саут-Одли-стрит, и там я даю себе передышку, и дышу полной грудью, и наблюдаю за тем, как над каштанами сгущаются сумерки, и ветер ласкает мое лицо, словно добрая мама, разглаживая морщины забот и памяти.

Воображаемый разговор.

– Здравствуй, милая. Как настроение?

– Сегодня мне грустно.

– Почему тебе грустно?

– Все забыли про остальных.

– Это, наверное, потому что весна. Чувствуешь, пахнет лаком для волос?

– А что, солнце село? Сейчас уже вечер?

– Нет, милая. Это ты.

От моего музея до клуба «Криптоамнезия» – лишь пройти через парк.

Глава четвертая Тот, кто любил эти парки

Я ничего не знаю о жизни и о смерти тоже. Здесь, в этом парке, вдали от «Криптоамнезии», я размышляю о том, что накопившийся груз замешательства, самоедства и самобичевания, отвращения и ненависти к себе в итоге заставит меня взбунтоваться против того, что называется моей жизнью. Печальная истина в том, что этот бунт происходит лишь у меня в голове. Мой разум бунтует, а я сижу на скамейке в парке. Я – как город мятежников. Мне слышно, как они бьют бутылки на моих улицах. Я – клуб «Криптоамнезия», где гости впали в неистовство. Я – вместилище бунтарей, но и мои мысли о бунте, и повстанцы в моем клубе – это все ненастоящее. Обман, подделка, игра. Здесь, в общественном парке, нет никаких баррикад. Есть только каштаны в цвету.

Моих гостей, как и меня самого, увлекает и вдохновляет мысль о переменах. Мы строим грандиозные планы, однако не делаем ничего, чтобы они воплотились в жизнь. Нас распирает от злости и гнетущего, жаркого, обжигающего ощущения бессилия перед лицом собственной неподвижности, но этим все и ограничивается. Причем мои гости даже не понимают, что они ничего не делают, а я сам почти и забыл, как это бывает, когда ты что-то делаешь. Моя жизнь состоит в основном из бездействия, пустоты, Лайзы и отвращения к гостям, которые приходят в наш клуб за забвением, вернее, за подражанием забвению. Иногда я впадаю в отчаяние, и тогда мои мысли блуждают неведомо где, среди зыбких теней, и меня подмывает собрать свои вещи и уехать куда-нибудь далеко. Я представляю, как выйду из клуба на улицу с большим бумажным пакетом под мышкой, поймаю такси и уеду, надеясь, что никто не видел, как я выходил. В этом пакете, который я заберу с собой, будет только портрет – мой портрет. Или, вернее, подобие. Воображаемый образ. Это будет портрет человека, изуродованного обстоятельствами и совсем не похожего на меня, сидящего в парке. Это будет подробная карта, портрет бунтаря, который давно успокоился и смирился со своей успокоенностью. Нечто среднее между карикатурой и аллегорией: «Безбилетный пассажир в сухом доке».

Каждый фальстарт оставляет свой маленький след, постепенно меняя мои черты; каждый раз, когда я говорю себе: «Не сегодня…» – на лице появляется шрам. Портрет, о котором я думаю и представляю себе, это будет портрет человека, непреодолимо зацикленного на себе. В качестве заключения: пожалуй, я покажу эту картину экспертам на аукционе «Кристи» и попрошу ее оценить.

Но эти нелепые измышления в рамках любительского мистицизма вызывают лишь недоумение; их место – между коробкой с дизайнерскими салфетками и фотографией ванной комнаты в доме лучшего друга, между нераспечатанной колодой таро и атласом мира как собрания идей и понятий. Отвергая дурацкий полет фантазии, я сосредотачиваюсь на тенях, протянувшихся через лужайку: они становятся все длиннее, и каждый новый сантиметр тени приближает меня к той минуте, когда надо будет ловить такси и возвращаться в клуб. Да, я скучаю по Лайзе, но с этим надо справляться: учиться воспринимать эту тоску как эпизод из комической оперы и превращать одиночество из слабости в силу. Надо украсить этот унылый пустырь разноцветными китайскими фонариками. С помощью крепких напитков и за счет склонности идеализировать прошлое я смогу преодолеть одиночество, удовлетворив существующую потребность к несостоятельности; поскольку я (очевидно) не хочу бунтовать против жизни, которой живу, и не хочу ничего в ней менять, мне (вполне очевидно) нравится роль страдальца.

Даже если я недоволен своим кабинетом, этим сумрачным синим пространством за плотно закрытыми жалюзи, можно хотя бы утешиться тем, что я не следую эмоциональной моде клуба «Криптоамнезия», этому стилю мироощущения, за который цепляются мои обманутые, недалекие гости. Я называю его «синдром Мальволио». Синдром Мальволио – это болезнь. Она проявляется в том, что люди физически неспособны думать о чем-либо, кроме себя. Невнятные слухи и образы, представления о себе и о жизни, аромат, просочившийся сквозь стеклянные двери, – и жертвы вмиг забывают о прежних пристрастиях. Они озабочены только тем, как быстрее «попасть в струю». Они носят рубашки то расстегнутыми, то застегнутыми на все пуговицы – обязательно, чтобы не хуже других. Мода меняется ежечасно, а потом можно будет обзвонить всех друзей и рассказать о своих новых, продвинутых взглядах или пройтись по музеям и посмотреть на устаревшие версии. В этом они мастера. Я же предпочитаю свой маленький парк. Здесь, где цветы еще не сделали выбор между ранней и поздней весной, я думаю о Лайзе и о клубе «Криптоамнезия». Садовая роза не знает, что есть что и чем одно лучше другого, и я – как роза. Я тоже не знаю. Но, если бы у нас с Лайзой все получилось – а у нас должно было получиться, – я обрел бы свободу, и был бы кто-то, с кем можно было бы пойти гулять в парк.

Все в цвету, и тропинки поэтому кажутся белыми-белыми; аллеи тонут в синих вечерних сумерках. Я не могу жить без Лайзы. Хотя, жить я, конечно, могу, но это какая-то неправильная жизнь. Я не знаю, где она сейчас. В последнее время она вообще не заходит в клуб, но тут я ее понимаю. (Почему я ищу для нее оправдания? Сейчас она не со мной, а где она, с кем – я не знаю. Да, разумеется, это еще не трагедия, и я уверен, что все будет хорошо. Всю весну я смогу говорить людям, что доподлинно знаю: все будет хорошо, так что им не о чем беспокоиться, все будет просто отлично. «Все в порядке, – примерно так я и буду им говорить, крепко держа их за локоть и пристально глядя в глаза. – Все будет хорошо, вот увидите…» Интересно, это кому-то поможет? Кому-то, кто мог бы, вернувшись домой, прорыдать до утра в подушку, но теперь – только из-за того, что я очень вовремя подоспел со своей ободряющей речью, – он вернется домой счастливым? Что-то я сомневаюсь. Из меня никудышный спасатель, да и куда мне тягаться с вселенским отчаянием.) Но я все-таки не исключаю возможности, что еще не все потеряно. А вдруг мы встретимся снова, и у нас все получится, и мы снова будем ходить вместе по магазинам на Саут-Одли-стрит и покупать всякие приятные безделушки.

Поддельное лето, лето Мальволио, завладело маленьким парком, который я так любил. Ветер сделался мягче, теплый воздух приобрел нежно-розовый оттенок. Витражи в окнах церкви переливаются, как самоцветы, гиацинты краснеют на клумбах, источая свой восхитительный аромат, лепестки полураскрытых бутонов расписаны скорбью.

Я думаю, Лайза уже никогда не вернется. Это чувствуется во всем: в вечерних сумерках, в бледнеющем свете заходящего солнца у меня за спиной. Все вокруг напоминает о ней, и я не знаю, что можно сделать, чтобы усмирить свою память. Наверное, уже ничего. В моем шифре беспамятства все места, связанные с этой женщиной, равноудалены от ядра тоски, измеряемой воспоминаниями.