Ключи от дворца

Уязвили, взаимно поддели друг друга. Танкист скрылся в машине. Теперь тридцатьчетверка разгонисто проносилась и перелетала над окопом, как скаковая лошадь через барьер, словно бы и не задевая подковами-гусеницами насыпи.

Обкатать, однако, успели только две роты. До третьей, где был Маковка, не дошло. На другую ночь снова железно заурчало за бугром, а наутро только впечатанный в траву широкий след траков напоминал о недавней стоянке танкистов, след, уходивший туда, к Новосилю…

Возобновили отработку ближнего боя. Коли! Бей прикладом! Отбив влево, отбив вправо! Бросок гранаты с места! Граната с ходу! Сначала метали болванки. Упражняться в дальности броска и меткости можно, и все-таки не то — игра в городки. Потом штаб дивизии разрешил взять боевые — расходовать экономно, дать по одной на брата только тем, кто не обучен. Начали с третьей роты. Ложбина наполнилась сухим, далеко разносившимся треском, будто валили мачтовый лес и грохались о землю тяжелые стволы, обламывались и трещали под их тяжестью ветки, взлетала над местом падения кора и хвоя. Алексей, прихватив с собой свежие газеты, пошел на учебное поле.

— Кого вам, товарищ капитан? — спросил один из бойцов, заметив, что замполит ищущим взглядом окидывает поле.

— Зинько где?

— Он вместе с комроты в укрытии… Газеткой можно у вас разжиться, товарищ капитан?

— Возьми дивизионку… А эти Зинько почитает вам на перекуре.

Алексей прыгнул в окопчик, в котором сидели лейтенант Литвинов и парторг. Литвинов поочередно вызывал бойцов. Они не соскакивали, а как-то мешковато, на спине съезжали в окоп, держа перед собой гранату. Но, ступив на дно окопа, казалось, сразу обретали уверенность — остальное было знакомо, механизм гранаты изучили раньше.

— Маковка, — позвал Литвинов.

Дело уже близилось к концу, и на лице Литвинова, которому уже надоело корчиться в жаркой тесноте укрытия, зримыми были и облегчение и довольство, что все идет хорошо и никто его не подводит. Казалось, что и на лице спустившегося в окоп Маковки тоже было облегчение, что часовое ожидание кончилось и он сейчас присоединится к своим сослуживцам, плескавшимся у колодца.

— Все понятно? — однотонным голосом спросил Литвинов.

— Объяснили…

— Действуй… Изготовиться!..

В огромных руках Маковки граната походила на разбухшую кедровую шишку. Расправляя пальцами рожки предохранительной чеки, он почему-то прижмурился, как это делают, выполняя неуклонную, но и мало приятную обязанность, потянул кольцо, а когда раскрыл глаза и увидел его у себя в руке отделенным от гранаты, будто оцепенел, застигнутый врасплох этой отсчитывающей секунды опасностью…

— Бросай! — крикнул Алексей, стоявший к красноармейцу ближе остальных, и, не надеясь на Маковку, подскочил, выхватил эту зловещую шишку, кинул ее за бруствер. Почти мгновенно, еще в полете, гранату рвануло…

Все четверо, пригнув головы, с минуту так и сидели…

— Что?.. Ну что с тобой сделать? — первым тоскливо выкрикнул Литвинов.

Маковка, с которого еще не сошло оцепенение, повел растерянными, испуганными глазами.

— Не по своей воле… Впервые ж…

— Впервые?! А хватило б на нас всех…

— Заминка вышла…

— От таких заминок недалеко и до поминок. Будешь сегодня до самого отбоя учебную разбирать. Ясно? — горячился Литвинов.

Но, вероятно, и он сам понимал, что это не выход, и не знал, как теперь поступить. Размышлял над этим и Алексей. Отправить Маковку назад? Случившееся вызовет неуверенность и у других малоопытных красноармейцев.

— Ну, а сейчас, Маковка, бросишь? Получится? — спросил он.

— Товарищ капитан, да у меня и с этой получилось бы, сам не понимаю, как я не рассчитал… Надо ж сразу было…

— Хорошо, покурим, и давай другую…

Закурили. Литвинов снова стал объяснять Маковке, как срабатывает капсюль-воспламенитель и разрывной заряд гранаты. Алексей, разговаривая с Зинько, старался не смотреть в их сторону. Уверенность, которую не внушишь никакой придирчивой инспекторской назидательностью, должна была прийти и к командиру роты.

Вторую гранату Маковка метнул сам. Повеселевший, он вылезал из укрытия, бормоча то ли всерьез, то ли притворно:

— Есть все-таки богородица… Уберегла…

— Она б тебя уберегла! — с сердцем, после всего пережитого, послал ему вдогонку Зинько. — Тут бы все и приякорились…

10

Долгожданный приказ поднял батальон с Верхних Хуторов в конце июня. Последовал он внезапно перед вечером, и выступить на передовую надо было немедля, этой же ночью. А она казалась самой безмолвной и умиротворенной из всех прожитых ночей. В небе ни гула самолетов, ни семимильных взмахов прожекторных лучей, словно уже отмеривших все нужные меридианы и широты войны. Днем прошел ровный теплый дождь, и после него еще глубже стала тишина напоенной, довольной степи. И отданный приказ будто оберегал эту тишину — двигаться скрытно, котелки, фляги и лопаты привьючить покрепче, не курить, команды — вполголоса. Конечный пункт маршрута Алексей предугадал — район Новосиля. Но путь был задан не тот — не шоссейкой, а параллельно идущими проселками, частью которых карта даже пренебрегла, не обозначила. Почему шли так, стало понятно, когда одна извилина проселка приблизила их к шоссейной насыпи. Нависли огромные движущиеся тени. Медленно и так же бесшумно, едва ли не впритык друг к другу, тянулись и тянулись артиллерийские части — орудия корпусной артиллерии, полки резерва Главного командования.

Марш был рассчитан по минутам, и когда во втором часу ночи перед каким-то невзрачным мостиком регулировщик остановил колонну — отдал предпочтение незнакомому обозу, — Фещук вскипел, взбешенно подскочил к нему.

— Ты что, друг, себе позволяешь? У меня время поджимает, понимаешь, время! — злым, свистящим шепотом произнес он, для наглядности выворачивая из-под обшлага кисть руки с часами. И оторопел… На плечах того, кого он принял за регулировщика, блеснули крупные звезды…

— Виноват, товарищ генерал…

Два года тому назад Фещуку не раз приходилось видеть на фронтовых переправах полковников и генералов. Бывало, что хватались и за пистолеты, а уж матерились почем зря. Но тогда отходили на восток, а сейчас шли на запад, и увидеть вот в такой роли генерала было дивно. Значит, затевалось что-то большое. И генерал, в отличие от тех, давних, не обиделся, не выругался.

— Если не укладываетесь в график, то не ждите. Перейдите пониже, бродом. Там не выше сапога.

Новосиль остался левее, его миновали, шли лугом. И здесь тоже, по бокам проселка и еще дальше, глубже, в краснотале, в купах верб и ракит, возникали и двигались тени, чувствовалось близкое присутствие какой-то неразличимой, дышащей, напрягающейся в поспешных усилиях массы людей. В темноте поверх кустов изредка проступал угловатый кузов высокого автофургона, потом вырисовывался длинный орудийный ствол с надульным тормозом, округлялись башни танков и броневичков. Слышались осторожные удары лопат, земля была мягкой, податливой. А в озерцах, в лужах, в старых, наполненных водой воронках неистово вопили, ярились лягушки, будто на лугах стояла кузница и там терпугом стачивали полосовое железо. Неожиданное ночное вторжение в жабье царство всполошило всех его обитателей.

Алексей, беспокоясь, чтобы никто не отстал, шел сзади. Рядом в темноте шуршала плащ-палатка Морковина.

— Товарищ капитан, по-моему, мы здесь тогда с вами и проходили, — тихо проговорил он, — вот и эту вербу-рассоху я приметил, а за ней сейчас будет кошара.

Вскоре действительно выступили из темноты остатки изгороди.

— И я узнаю, — подтвердил Осташко. — Что ж, это вам, снайперам, на руку! Места облюбованные, пристрелянные. И почин был. Написал, наверное, сестренке?