Ключи от дворца
Шрифт:
— У нас так не принято снимать, пани, — довольно холодно ответил Фещук.
— Но ведь это интимный снимок, для кабинета… Если хотите, я его уберу. Кто знает, может быть, это все, что останется на память от Бигуси…
— Разве она не вместе с мужем?
— О, если бы! Нет, нет… Бигуся в Варшаве. Я не могла ее удержать. Она там вторую неделю.
Теперь хозяйка смотрела на офицеров тревожно, вопрошающе, даже забыла о скомканном в руке платочке. А Осташко и Фещуку все казалось в этом сумрачном, добротно отделанном кабинете противоречивым, усложненным, запутанным: неведомый Михась, которому в эту военную пору наверняка нашлось бы дело в так хорошо ему знакомых, судя по надписи на коллекции, Быдгощских и Закопанских лесах; и эта красавица Бигуся, возможно строящая сейчас баррикады где-либо у варшавского вокзала; и сама
Все вроде бы стало проще, яснее на вилле и в саду, когда, чтобы сменить батальон, пришел полуэскадрон польских улан. Они держались здесь по-свойски, бесцеремонно. В коридоры втащили седла, сбрую, полевые телефоны, рации… То и дело слышались испуганные возгласы хозяйки:
— О, Езус-Мария, это же рододендрон, пан хорунжий… Его нельзя отставлять от окна…
— Пше прашам, пани, война!..
Янчонок толкался во дворе среди кавалеристов, рассматривал погоны, расспрашивал… Наверное, опасался попасть впросак вторично.
Вечером в столовой виллы командиры обоих подразделений устроили совместный прощальный ужин.
— Нех жие Войско Польске!
— Нех жие Червона Армия!
Постукивали кружками о кружки, пели «Терезу» и «Катюшу», обменивались зажигалками, портсигарами. Какой-то тучный улан, похожий на Варлаама из «Бориса Годунова», вписывал в полевую тетрадь Алексея названия знакомых ему вёсок, что могли встретиться на пути батальона, и, щекоча усами, кричал в ухо:
— Скажешь, что от поручика Стемпы… Встретят, как брата… Скажешь, что скоро буду… Поручик Стемпа… Янек. Там все знают… Запомнил?
Потом настроили рацию на Москву, слушали вечернюю сводку Совинформбюро. На сандомирском плацдарме шли тяжелые бои. Союзники высадились в Южной Франции и заняли Ниццу. Войска Второго Белорусского фронта взяли Осовец — крепость на подступах к Восточной Пруссии.
На рассвете батальон вышел на Варшавское шоссе. Зашагали цепочкой между кюветом и изгородью кустарников. По шоссе ехали только походная кухня, фуры хозвзвода и медпункта. Их обгоняла нескончаемая вереница «студебеккеров» и полуторок с боеприпасами, грохотали самоходки, ревели тягачи дальнобойной артиллерии. В небе барражировали истребители. После полученных от Василия писем, особенно после недавнего, у Алексея, когда он видел пролетающие «миги» и «илы», неизменно возникали волнующие раздумья. Из некоторых намеков все больше убеждался, что Василий — на одном с ним участке фронта… Километрах в десяти восточнее Минск-Мазовецка находился большой аэродром. Может быть, там его полк? Там, в городе, часто видел солдат и офицеров с голубыми петлицами, но понимал, насколько было бы бесполезным подойти и расспрашивать… Перед выходом из Минск-Мазовецка, посылая письмо Василию, прибегнул и сам к намекам. Не называя города, упомянул о том, что в нем запомнилось. Костел на берегу пруда… Трехэтажное здание Рады Народовой на главном проспекте… Кондитерская фабрика на окраине… Написал и о том, что хорошо чувствовать неподалеку свои крылышки… Поймет ли Василий? Теперь надо ждать ответа.
После тридцатикилометрового марша заночевали вблизи Дембе-Вельке. Опускались сумерки. И когда совсем стемнело, увидели на западе раскинувшееся на полнеба багровое далекое зарево. Это горела Варшава.
5
Если бы это пригасившее августовские звезды зарево поднялось и заполыхало пожаром справедливого возмездия над городом, откуда выполз и замахнулся когтистой свастикой на всю землю тысячеглавый упырь! Но горел не он, не Берлин, а Варшава. Напоминала о новых жертвах, о новых загубленных жизнях, о новых тяжких дорогах войны. Дыхание пожарищ там, за Вислой, казалось, доходило и сюда, опаляло ночную степь. Алексей, подложив под голову полевую сумку, лежал лицом вверх, прислушивался к работящему, ни на минуту не умолкаемому гулу ночного неба. В сторону Вислы летели и летели наши ночные бомбардировщики. В черных глубинах словно бы сбегали со стальных валов, пересекались, вились, постукивали, шумели трансмиссии и ременные приводы множества станков и весь этот подоблачный крылатый цех торопился завершить к рассвету срочный, ударный заказ.
Несмотря на утомительный форсированный марш, многие красноармейцы не спали. Кто-то оплескивался у придорожной криницы. Кто-то блуждал с охапкой травы — или искал товарища, или выбирал себе
местечко поудобнее. Неподалеку от Алексея светляками вспыхивали цигарки, ломал дремоту беспокойный разговор.— Ее бы с ходу надо было взять… Чтобы не дать ему очухаться… Ударить танками с ходу, и все!..
— А ты-то сам с ходу далеко ушел? После полдня в хвосте плелся и на батальонную кухню поглядывал: живот подтянуло. А танк, он тоже не воздухом живет и не булыжниками стреляет… Да и Вислу нелегко одолеть… Считай, как наша Волга…
— Ну, с Волгой ты ее не равняй. В Волге будь кто, а пузыри пустит. Река на всю Европу одна. А Висла, как я понимаю, вроде Дона или Сожа. За левый-то берег наши сразу зацепились.
— Мы за левый, а он и за правый еще держится… Не уходит на ту сторону. Варшаве коленкой горло придавил… Видишь, как достается ей…
— В том-то и дело. Оттого и сердце щемит, что небось рассчитывали варшавяне на нас…
— Кто рассчитывал, а кто и нет… Слышал, что замполит на привале объяснял? Есть и такие, что от тебя, самарского, шарахаются как черт от ладана…
— Чем же это мы, самарские, их прогневали?
— Тем, что твой батько помещику дал лаптем пониже спины в семнадцатом году… Понял? Вот оттого и Люблин им поперек глотки… Им подавай сейм другой — толстопузый, в цилиндрах, в белых перчатках. Потому этот самый Бур-Комаровский с Миколайчиком и заторопились с Варшавой… Чтоб и тебя, самарского, опередить, и тех, кто вчера нас сменил в Минск-Мазовецке…
— А люди-то, люди за что там гибнут? Смотри, какой ад! Все небо пламенится. А ведь там и детишки, и старики, и женщины…
— Вот это и горе, что они кровь льют.
Опознать говоривших на слух Алексей не мог. Самарским мог быть Янчонок, но голос, негодовавший, что так занапрасно гибнут люди, принадлежал человеку постарше. Наверное, кому-либо из прибывшей после боя за Седлец маршевой роты. Пополнение оказалось на этот раз небольшим. Не так-то легко было подтягивать его полуразрушенными дорогами из отставших фронтовых тылов и резервов. Батальону дали всего двенадцать новеньких. Кажется, среди них тоже был волжанин — Протопопов, посланный во вторую роту. А кто же его сейчас убеждал? Уж не Солодовников ли? Голос будто бы его. И эти вырвавшиеся приглушенно и скорбно слова о льющейся крови… Уже и третьего брата потерял Павел… Под Ленинградом… Да, это он!
Темнота сгущалась, а с ней сгущалось, сильнее кровавилось зарево.
В середине следующего дня подошли к вытянутой вдоль шоссе Милосной. Подобно тому как Прага была предместьем Варшавы, так и Милосна, и стоявший неподалеку от нее Окунев были пригородами Праги. И здесь особенно стало заметно ожесточение боев, которые вела на подступах к Висле вторая танковая армия. Во взломанном предполье немецкой обороны колючая проволока заграждений и провода обрушенных телефонных линий оплетали и наши танки, и десятки немецких, множество брошенных орудий, тягачей, минометов. Представлялось, что две сцепившиеся в железной мертвой хватке армады так гигантским клубком и волочились по земле, сравнивали, стирали блиндажи, окопы, капониры, пока не запутались в сетях этого проволочного хаоса, не замерли обессилевшие, бездыханные. И чудом казалось, что эта подминающая все под себя тысячетонная лавина прошла полями, пустырями, оставила почти целыми и в Милосной, и в Окуневе, куда, должно быть, любил выезжать служилый варшавский люд, многие кварталы дач. Кокетливо изогнутые чешуйчатые крыши, покрытые плющом стены, красивые балконы и мансарды, широкие итальянские окна… Сохранились нетронутыми площадки для тенниса и крокета, беседки и павильоны в хорошо ухоженных садах.
А вдалеке упирались в небо черные дымившиеся колонны. Порой течения воздушного океана пошатывали их вверху, изламывали, размывали, и тогда они сливались, затемняли весь горизонт. Внизу вспыхивали пожары, а над черно-бурой, стелющейся по земле тучей вырастали, покачивались новые столбы дыма. Казалось, что вот-вот рухнет подпираемый ими небосвод.
В шагавших повзводно колоннах — гнетущее молчание.
Из протянувшихся неподалеку от Милосной окопов, которые занял поутру батальон, была видна почти вся Прага. Она лежала в огромной чаше, примыкавшей пологой западной стороной к мостам Вислы. Тысячетрубное скопище сохранившихся, пока мало тронутых бомбежками и артобстрелом зданий, парков, площадей, костелов, стиснутые старинными особняками улочки и широкие просеки магистралей, уходивших к реке…