Книга Крови

— «Хорошо, что всё-таки послушал Макса». — С рассеянной улыбкой думал Ден стоя в коридоре, ожидая пока остальные соберутся. Он отлично провёл время, и хоть он и гнал от себя такие идеи, чтоб после неизбежного облома меньше расстраиваться, но, нет нет, да закрадывалась глупая надежда, что и с Алевтиной что-то получится, ну в смысле: может быть, удастся как-то её поближе узнать.

— Как впечатления от игры? — Несколько смущаясь поинтересовалась виновница его бесплодных мечтаний, вышедшая их провожать.

— Да я просто в восторге. — Совершенно искренне признался он, игру не омрачило даже присутствие «девчонок», — Татьяна и Вика вопреки его опасениям хорошо влились в игровой процесс.

— Я планировала долгую игровую кампанию. — Как бы между делом начала Алевтина. — Минимум на десяток игр, но у нас внезапно человек выпал. — Со вздохом призналась она. — Есть желание присоединиться на постоянной основе? Мы по вторникам и субботам собираемся, по вечерам.

— Конечно. — Обрадовано закивал Дэн. — С огромным удовольствием!

— Тогда, — ты знаешь мои правила. — Улыбнулась она, кажется смущаясь ещё сильнее. — С тебя торжественная клятва.

— Клянусь. — Заявил Дэн, прижимая руку к груди, стараясь подавить смех и проявить всю доступную ему торжественность.

— Нет, нет. — Рассмеявшись покачала головой Алевтина. — Так не пойдёт, надо сказать в чем клянёшься, — чтобы самому осознавать.

— Ну, хорошо. — Улыбнулся в ответ Дэн, любуясь смеющейся Алевтиной. — Но, вот только без обид, потому что я искренне не помню, какие именно там были слова.

— Ничего, я подскажу. Давай, повторяй за мной. — Предложила она, и принялась медленно говорить, а Дэн стал повторять за ней:

— Я добровольно принимаю твою волю, соглашаюсь прийти в твой мир, и осознанно принимаю любые последствия, связанные с этим.

Получилось как-то коротко и совсем не торжественно:

— Всё? — Осторожно поинтересовался Денис. — Или ещё что-то?

— Мне этого, — совершенно достаточно. — Заулыбалась Алевтина, но Дэну показалось что взгляд её карих глаз потемнел, тяжелея, словно внутри неё бушевал плохо сдерживаемый гнев. — Но, если ты хочешь можешь пообещать что-нибудь ещё.

— Ну и отлично. — С облегчением вздохнул Денис, пытаясь понять: показалось? Не показалось?

— В следующий раз получается в четверг? Собираемся в это же время?

Алевтина уже собиралась ответить, как вдруг её перебил громогласный голос тоже вышедшего в коридор Макса:

— Что это вы тут в вдвоём секретничаете? — С хитрым прищуром поинтересовался он.

— Я приносил торжественную клятву не устраивать драм. — Не без улыбки признался Денис.

— То есть он принят?! — Обрадовался Макс.

Алевтина ему что-то ответила, но Денис уже не мог разобрать слов, ему очень быстро становилось плохо: стремительно темнело в глазах, голова начала кружится. Он рефлекторно схватился рукой за стену, просто что бы не упасть:

— «Отравился?» — Он не мог понять, что с ним происходит, травиться вроде было нечем, весь вечер он пробавлялся чипсами с газировкой, — то ещё «полезное питание», но отравится им сложновато.

— «Разве что в чипсах или газировке что-то было…»- Успела промелькнуть мысль, но тут в глазах совсем померкло, — мир закачался, а его накрыло тьмой.

Денис откуда-то помнил, что зрение отключается в последнюю очередь перед тем, как отрубится сознание, а значит дело было совсем плохо:

— Вызовите скорую, мне плохо. — Попытался сказать он, но в пустую, — слов было не слышно, то ли слух отказал, то ли язык уже не слушался.

А ещё ему действительно было плохо, и это плохо стремительно усиливалось. Не то что бы где-то что-то болело, просто было «вообще плохо», везде, и становилось хуже. Денис был в сознании, но ничего не видел, и даже тело своё толком не ощущал, только тьма и мука.

— «Мука?». — Несмотря на своё состояние, Денис сам удивился, всплывшему в голове столь старозаветному слову, но подходило идеально. — «Самые настоящие мучения».

* * *

Дэн не знал, сколько он провёл времени в этих мучениях, когда ты ничего не видишь и тебе настолько плохо, — учёт времени даётся с трудом. Иногда он думал, что прошло всего несколько минут, ну может десятков минут, и скоро прибудет неотложка, сделают ему укол с обезболивающим, ну или что там положено делать в таких ситуациях, и это всё прекратиться. Но чем дольше длилась эта мука, тем сильнее росло чувство, что с каждым мгновением в этой мучительной тьме сама его суть теряет что-то очень важное, ценное, что давно стало неотъемлемой частью, и всё чаще казалось, что муки длятся уже вечность, а в голову лезла мысль: «может я на самом деле умер, и это просто такой ад?».

Мучения прекратились так же резко, как и начались, в какой-то момент Денис ощутил себя просто висящим в безбрежной тьме, с жутковатым чувством что к нему приближается что-то огромное:

— ТАК ПРОСТО? — Чья-то нестерпимо громкая мысль заставила затрепетать всё существо Дениса, будто он был крохотным паучком на оторвавшейся паутинке во время шторма. И мысль эта была чужая и полная разочарования. — СПУСТЯ СТОЛЬКО ЛЕТ, И ТАКОЙ ЖАЛКИЙ ФИНАЛ?

Денис чувствовал, что рядом с ним находится что-то гигантское, словно гора, и эта гора пристально оценивала его словно пойманную мошку.

— ДАЖЕ У ПОДОБНЫХ ТЕБЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ШАНС. — Прогремела чужая мысль.

Он был измерен, взвешен, но заключение о его лёгкости, кажется, откладывалось.

Стало вдруг очень больно смотреть, глаза резал ослепительно белый свет:

— «Глаза! Я могу смотреть! У меня снова есть глаза!». — Обрадовался Дэн, — к нему возвращалось зрение, он уже мог различить белый потолок и пол…

— «Белые потолки, пол? Получается всё-таки больница».

Но по мере того, как глаза справлялись с яркостью, заново учась смотреть становилось понятно, что это совершенно точно не больница, — под ногами был белоснежный мрамор с золотыми прожилками. Ионические колонны, оплетённые металлическими плетями из красноватой бронзы, шли по всему периметру огромного круглого зала, поддерживая каменное кольцо со сложным геометрическим орнаментом, на которое опирался циклопический купол. Но главное, то, что Денис увидел прямо перед собой:

— «Если это врач, то прощай навсегда моя кукуха».

Прямо перед ним возвышалась на добрых метров семь исполинская женщина в ниспадающем одеянии в греческом стиле. Белоснежном, с багряной оторочкой. Одеяние было довольно закрытое, — видны были только руки ниже локтя, и шея, абсолютная белизна лица переходила в строго поджатые металлическо-синие губы и таяла факелом белого дыма чуть выше носа.

Вместо верхней половины головы получался этакий хвостик джинна наоборот. Но это не значит, что у этой дамы не было глаз, ещё как были, просто завались сколько глаз, — не меньше пары десятков, они располагались на двух металлических обручах, которые как атомные орбитали медленно вращались вокруг её головы.