Книга НОЯ.БРЯ

Там смерть одному.

Меня обжигают холодные руки,

Стоишь за спиной,

Погасла свеча…

Тебе предстоит испытать эти муки:

То в холод, то в зной,

Безумно крича.

Агония. Взгляд, прожигающий души,

Попросишь убить, Рука

у лица…

Огонь догорает внутри и снаружи,

С тобою мне быть

Теперь

Д.О. К.О.Н.Ц.А.

Песнь I

Просыпаюсь в избе. Рядом трещит буржуйка. Кажется, это так называется. Я не знаю. Не знаю точно. Из допотопного крана льется тоненькой струйкой вода. Рядом стоит деревянная, в кольцах железных, бочка. Через окна струится рассвет и падает на подушку лучами. Мне 314 долгих лет. Я вечно живущая и всегда молодая. Двое беседуют тихими голосами. Двое мужчин. Я не шепчу ни молитв, ни имени маминого. Им.

Древний старик и какой-то мне незнакомый хер начинают втирать мне про миссию по спасению. Про то, что теперь чтобы продолжить жить беспечально, мне, придется покинуть пределы полночной тени. Посещать по воскресеньям церковь. Я начинаю плакать. Плечи и губы трясутся мелко. Со стены смотрит девушка с плаката. Девушка восьмидесятых. Рядом часы – тарелка.

Я хочу жить. Мне прекрасно жилось прежде. Конечно, меня не раз и не два безуспешно пытались отправить в вечность. На мне нет одежды, потому что, те лохмотья, что надеты на мне, назвать одеждой могут только слепые и глупые деревенщины.

Мужчина смотрит на меня внимательно. И говорит, что с этого самого исторического момента мне предоставлено выбирать, умереть самой или начать убивать бессмертных. Что меня возвратили с границы между двумя мирами, что я обязательно сгнила бы израненная в кювете, что в этот раз я почти что попалась, что я умирала, что меня спасли, сняли с удочки хитрой смерти. И что надо платить по счетам, даже нам – тварям ночи.

Даже такой, как я, несущей на крыльях грех. Что старик зачитал надо мной «Отче» и вот я отныне одна против всех.

Меня разбирает смех.

Я смеюсь до боли в желудке. Д.О. К.О.Л.И.К.

Кажется, даже им становится жутко. Мне колют… наркотик, но, прежде чем провалиться в бездну, прежде чем яд растечется по обескровленным венам химическим реагентом, я успеваю выкрикнуть:

«Всё не к месту, и всё нечестно. Ведь мне 314 лет. Я бессмертна».

* * *

Я боюсь умереть.

Мне так нравится жить на земле.

Мне так страшно уйти,

Не сказав, не увидев, не сделав:

Не попробовав всё!

Если речь вдруг зайдет о еде;

Если вдруг о пути,

Не пройдя всех дорог

Д.О. П.Р.Е.Д.Е.Л.А!

Если речь о любви,

Не черпнув эту чашу по дну,

Не допив всё, что есть,

До последней живительной капли.

Я цепляюсь за дни,

Я ругаюсь, кричу и реву.

Здесь достаточно места,

Чтоб жить. Ну, хотя бы

Д.О. З.А.В.Т.Р.А…

* * *

Солнце больше не резало больно кожу.

Не выжигало глаза и язык. Майн гот!

Солнце по-прежнему вызывало дрожь.

И Адель носила чёрные, как ночь, пилоты.

Она сидела, забравшись с ногами

На кресло-качалку, видавшую виды.

И играла с мышонком и его мамой

С помощью сыра. Пила сидр.

Яблочный сидр. Из старой чашки,

С треснувшей сколотой горловиной.

За мышонком сеялись маленькие какашки.

И Адель хохотала. Вполне невинно.

Так им и надо. Безумный старик и мужчина

Наняли мерзкую деревенскую бабку.

Чтоб их подопечная «не чудила».

Бабку с бульдожьим лицом и хваткой.

Адель соскочила на пол легко, как птичка.

Распугала мышей и влезла в шлёпки.

– Чёртов Илайя. Факинг бич. То!

Ходил по дому кошачьей походкой.

Тихо, как каждый ночной хищник.

Тихо и, кажется, невесомо.

Адель скорчила ему в спину личико,

Скользя за дверь. Задвигая засовы.

И стоя так. Ветер треплет гриву

Белокурых волос. В одной рубахе.

Она улыбалась ему счастливой.

Вверх средний палец:

– Иди ты на хер!

На окнах решетки чугун чернёный.

– А ключик вот он! Ну, что, отнимешь?

Илайя смотрел на неё из дома

И кивал ей, и тыкал куда-то за спину!

Адель обернулась. Почти у бёдер,

Сверкающих нежной тугой белизной,

Стоял, склонив голову, пёс. Породы

«Почти медведь! – Поиграй со мной!»

– Ах! Вот как?! Илайя?! Решил, что струшу?!

Адель усмехнулась.

– Ну… Что просили.

Припала к земле. И, прижав уши,

Тихонько рыкнула. «Аше, псина».

Пёс сдал назад. Потянул носом.

Застыл на миг. И упал навзничь.

– Да! Да! Вот так вот. Играючи просто.

Она же демон из древних капищ.

Она же ужас на крыльях ночи.

Она же монстр, а не игрушка.

А впрочем… Что ещё там, «а впрочем?»

Ах, да! Потрепать его, пса, за ушком.

Упала решётка с тяжёлым стоном.

Стекло разлетелось на сотни мелких.

Адель словно смыло с газона штормом,

ПриподнялО и подбросило кверху.

И снова заперта в четырёх стенах.

И снова старое кресло-качалка.

– А, чёртов Илайя. Ублюдок хренов.

Опять победил. Ненадолго. Но жалко…

* * *

Первое время Илайя ходил весь искусанный,

Шея его походила

На сине-красный флаг Лихтенштейна…

Зато на завтрак Адель предпочитала мюсли

И «Юбилейное» с молоком печенье…

Илайя терпел. Но как-то прикрыл ей и нос, и рот.

Плотно так прикрыл, чтоб слегка она задохнулась.

Адель подралась с ним и заключила: «Урод!»

Но к попыткам сожрать его не вернулась…

* * *

– Я предлагаю тебе стать больше,

Чем просто мелкая кровососка!

Святой Колумб!

И святые мощи!

– А я не согласна!

Вот несостыковка!

К тому же, ты позабыл, что так вот.