Книга Розы

У Розы пересохло во рту. Еще одна ловушка? Назвать известную книгу — это все равно что признаться в том, что ее читала или по крайней мере слышала о ней.

— Даже не знаю…

— Ну же, мисс Рэнсом. Я говорю с вами сейчас как с работником Министерства культуры. Это рабочая беседа, а не допрос. Все сказанное здесь останется между нами.

«Гордость и предубеждение»?

— Отличный пример! Джейн Остин. Одна из любимейших в Англии писательниц. Элизабет Беннет и мистер Дарси, если не ошибаюсь?

— Насколько я помню, да.

— Все знают Лиззи Беннет и ее докучливую мать. Я читал этот роман еще подростком на уроках английского языка много лет назад. Тогда он казался домашней историей о восхождении по социальной лестнице, о снобизме и о том, как несколько английских джентльменов слишком долго раздумывают прежде, чем решить свои сердечные дела. Ведь так?

— Кажется, это комедия нравов. Мы в школе проходили.

— Именно так. Однако, пока не повзрослеешь, не поймешь, что именно имеет в виду мисс Остин. Она показывает, что Элизабет Беннет умна, так? Что брак может вести к унижению женщины. Что не следует принимать на веру превосходство мужчин.

— Мне такое и в голову не приходило.

Кройц подошел и сел на край стола, неприлично близко к ней.

— Дело вот в чем, Роза. Если позволите называть вас Розой…

Она чувствовала аромат его одеколона и его собственный запах самца. А вот форма слабо пахла лошадьми — видимо, он приехал в контору прямо с конной прогулки. Роза смотрела в его ореховые с золотыми искорками глаза. Несмотря на все усилия, она почувствовала, что внутри у нее что-то поддалось. Непроизвольная реакция.

— Мы не можем просто взять и уничтожить «Гордость и предубеждение», или «Миддлмарч», или «Джейн Эйр» и прочие подобные романы. Они слишком известны и стали частью культуры. Чтобы вычеркнуть их из массового сознания, нужно поколение. Но мы можем кое-что сделать уже сейчас. — Он говорил тихо, доверительным тоном, словно дело касается только их двоих. Небольшой сговор. — Не могу похвастаться, что сам придумал, это идея Розенберга. Он считает, что вместо того, чтобы уничтожать книги, гораздо лучше их отредактировать.

— Отредактировать? Классическую литературу?!

— Он предпочитает слово «доработать». В этом нет ничего необычного. Ученые дорабатывают свои теории с учетом новых открытий. Когда Галилей открыл, что Земля вращается вокруг Солнца, всем пришлось исправлять учебники, ведь так? Картографы исправляют карты после открытия новых островов. Разве они не правы?

— Да, но…

— А чем литература отличается?

— Просто… Это же огромный труд. Переписать классиков!

— Согласен. Никто этого и не предлагает. Требуется гораздо более тонкая работа. Идеологическая корректировка. В сущности, сокращение. Небольшие, незаметные исправления некоторых персонажей и тематики.

— Что значит — исправления?

— Это значит, что книги, как и люди, должны подчиняться дисциплине. Не только дисциплине грамматики и синтаксиса, но и жесткой дисциплине смысла.

Роза изо всех сил старалась не отводить глаз.

— Я имею в виду изъятия. Перефразирование. Удаление нездоровых, отмерших смыслов, подрывных намеков, вызывающих опасные мысли и заражающих неокрепшие умы. Омертвевших идей, способных отравить всю страну. Нужно обтесать книги, как скульптор обтесывает камень.

В изложении Мартина Кройца это звучало как высокое искусство.

— Как же можно выявить подрывные идеи?

— Ну как же, мисс Рэнсом! — Он улыбнулся с притворной строгостью. — Я бы сказал, что у каждой сознательной гражданки протектората идеология должна идти от сердца. Но не буду вас обижать. Я же вижу, что вы умная девушка.

— Но если… если возникнут конкретные вопросы. Об идеологии?

— В этом случае, думаю, следует задать себе вопрос, который должен задавать себе каждый работник Министерства культуры. — Он, подняв брови, подождал ответа, но, не дождавшись, вопросил: — А как бы поступил на моем месте министр Геббельс? — Кройц встал, засунул руки в карманы и посмотрел на нее сверху вниз. — Мне поручено сформировать отдельную группу корректировки художественной литературы, не говоря уже об особых группах для контроля изображения женщин в рекламе, на радио, в фильмах и тому подобном. Однако для начала мне нужно, чтобы кто-нибудь переработал серию классической литературы, предназначенной для школьной программы. Как вы думаете, справитесь? Задача сложная, но, как вы, надеюсь, понимаете, почетная, и мне кажется, что это вам по силам.

Возможно, из-за наступившей в кабинете тишины или какого-то неясного чутья Роза поняла, что Мартин Кройц не накажет ее за заданные вопросы.

— Но почему именно я? — Она прямо посмотрела в его золотисто-карие глаза. — Я совсем не разбираюсь в литературе. Помимо пресс-релизов и конспектов речей, никогда в жизни ничего не писала.

— Потому что я в вас верю. — Он протянул руку и медленно провел по ее щеке. Однако, почувствовав, как она напряглась, убрал руку. — А еще, в отличие от джентльменов мисс Остин, я никогда не пренебрегал красивыми женщинами.

Роза вздрогнула и очнулась от дремы. От запаха газового камина подступила сонливость, рука, которой она подпирала голову, затекла.

Знал ли Мартин о вызове ее к комиссару? Наверное, если бы знал, не оставил бы теряться в мучительных догадках. Даже Мартину должен быть знаком непрерывный страх, неотступно преследующий каждого гражданина протектората. Постоянное напряжение от мыслей о слежке и информаторах. Страх, действующий как невидимая сила — нечто вроде электрического поля, обволакивающего жертву и заставляющего неусыпно быть настороже.

Обхватив колени руками и сжавшись как младенец, она уверяла себя, что нет оснований страшиться предстоящей встречи с комиссаром по культуре.

С другой стороны, для страха уже давно не требовалось особых причин.

Глава четвертая

Вторник, 13 апреля

— Мамочка! Роза читала мне про Снежную королеву!

Роза обожала свою шестилетнюю племянницу Ханну. Ножки ее напоминали веревочки с узелками вместо колен, а веснушчатое личико — свежеснесенное яичко.

Селия, сестра Розы, со своим мужем Джеффри жила в элегантном четырехэтажном особняке в ге-оргианском стиле с красным кирпичным фасадом и красивыми высокими окнами, выходящими на северную сторону парка Клэпем-Коммон.

Джеффри никогда не мог бы позволить себе такое роскошное жилье, но в первые дни Союза дом освободился, как и многие другие желанные дома, владельцы которых внезапно куда-то исчезли, и один из друзей Джеффри по гольф-клубу задействовал свои связи. Благодаря присущему Селии хорошему вкусу, особняк был наполнен сверкающей ампирной мебелью, диванчиками с ситцевой обивкой, свежими цветами и самой современной бытовой техникой. У проигрывателя высилась стопка пластинок «Дойче-граммофон», а на каминной доске скучились фотографии Ханны в серебряных рамках.