Князек

– Джэн... Джэнни...

– Мама... О, благодарение Богу! Я гнал коня, словно сто чертей преследовали меня! Я так боялся... Но теперь я здесь, с тобой – и ты непременно поправишься. Сейчас тебе станет лучше...

Ей было приятно прикосновение его руки и жизненная сила, исходящая от нее. Она с любовью глядела в его красивое молодое лицо, на его буйные черные кудри, на густую бороду, на все его мускулистое тело...

– Медвежонок... я не могу. Я слишком стара и – я так устала... Но я рада, что снова вижу тебя. Мне страшно было умереть... вот так, не…

Эти несколько слов совершенно вымотали ее. Глаза стали медленно закрываться. Джэн сильнее сжал ее руку. Мэри, Одри и Симон стояли поодаль, всем сердцем желая, чтобы ему удалось вернуть мать к жизни. Джэн лихорадочно искал способа удержать ее, не дать ей уйти... В полнейшем отчаянии он заговорил:

– Мама, всю жизнь я желал знать... скажи мне сейчас... ты должна сказать мне – сейчас, мама! – Он понизил голос и зашептал, наклонившись к ее лицу: – Ты ведь моя настоящая мать, правда?

Глаза Нанетты вновь открылись. Его глаза, полные любви, были у самых ее глаз, но она читала в них что-то совсем другое, не имевшее ничего общего с произносимыми словами. Она слабо и устало улыбнулась – Джэн ответил ей сияющей улыбкой, обнажившей белоснежные зубы, на фоне иссиня-черной бороды казавшиеся еще белее:

– Мама, ты не можешь умереть, не открыв мне тайны. Кто моя настоящая мать?

– Тогда... – медленно проговорила Нанетта, – ...я не умру.

Любовь властно звала ее – та же любовь, что манила ее в темный омут, теперь велела ей жить. Джеймс сказал как-то, что любовь – это не замкнутый круг: черные глаза по-прежнему были так близко, и она была измучена – но у нее еще не было права снять с себя бремя земного бытия... Джэн был для нее Полом, так же, как и Джеймс был Полом, Александр – Джеймсом, а Анна Болейн – Елизаветой Тюдор. Любовь была ее долгом, любовь была ее жизнью. Она рождена была для того, чтобы служить любви, покуда сама любовь властно не скажет: «Ты свободна!»

– Останься со мной, мой медвежонок, – прошептала она. – А я немного посплю.

К утру жар спал – и Нанетта начала поправляться.

Покуда к Нанетте мало-помалу возвращались силы, Джэн проводил много времени в обществе Мэри Сеймур – и лишь она одна считала случайными его появления везде и всюду, где сидела она с книгой или шитьем... Да, она была единственной, кто не понимал, что происходит. С тех пор, как она приехала ко двору, она очень выросла. Она начала пользоваться хной, ухаживая за волосами – и теперь в ее кудрях, прежде каштановых, появился модный рыжий оттенок. Она стала выщипывать брови, пользоваться белилами и подкрашивать губы – словом, в шестнадцать лет это была уже настоящая леди. Джэну она казалась прекрасней всех – ее личико с курносым носиком и губками бантиком преследовало его во сне. Внешность Мэри Сеймур контрастировала с холодной элегантной красотой его матери – но за это он еще сильнее любил девушку. Однажды он выбрал момент, когда она сидела у окошка, плетя изящное кружево, и, зная, что скоро уедет, осмелился заговорить:

– Мы так редко видимся, с тех пор как мать увезла тебя ко двору. Уотермилл-Хаус опустел без тебя...

– С твоей стороны мило, что ты так говоришь. Но ведь мы частенько наведываемся домой, не так ли?

– Для меня этого недостаточно, – решительно ответил Джэн. Мэри улыбнулась, не сводя глаз с работы.

– Ты, верно, скучаешь по матери, – скромно отозвалась она. Джэн предпринял новую, отчаянную попытку.

– А чувствуешь ли ты себя дома в Уотермилл-Хаусе, Мэри?

– Конечно. Я с четырехлетнего возраста живу там. Другого дома я не знаю.

– А хотела бы ты, чтобы этот дом остался твоим навсегда, на всю жизнь? – спросил он. Мэри все еще не поднимала на него глаз.

– Это было бы прекрасно, – наконец ответила девушка. – Но однажды мне придется выйти замуж. А если этого не случится...

– Тебе нет надобности выходить замуж далеко от дома, Мэри. – Джэн опустился перед ней на одно колено, и, хотя она преувеличенно-внимательно глядела на рукоделие, на ее нежных щеках появился румянец.

– Ты говоришь непонятно...

– А мне кажется, ты все поняла, Мэри. Посмотри на меня.

– Я не могу. – Голос ее был так тих, что Джэн едва расслышал ее. Лишь на мгновение она подняла на него свои золотисто-карие глазки – и тут же вновь смущенно потупилась.

– Мать знает, что я сейчас говорю с тобой – и одобряет меня. В сущности, она всегда этого хотела. А больше ничье разрешение не нужно – Мэри, ты станешь моей женой? Я буду заботиться о тебе, почитать тебя и любить всем сердцем до конца моих дней. Я уже целую вечность люблю тебя – я уверен, ты об этом всегда знала. А теперь, когда...

Теперь она взглянула ему в глаза прямо и честно. Он с трудом продолжал.

– Теперь, когда Джон уехал на север, чтобы там жениться, ничто не мешает тебе принять мое предложение.

– Ты знал? Что я... что Джон... Знал о моих чувствах к Джону?

– Конечно, знал. – Он улыбнулся. – Почему, ты думаешь, я так часто приглашал его к нам, когда мне куда проще было бы поехать к нему в гости?

Изумленная Мэри широко открытыми глазами смотрела на Джэна.

– Ты говоришь, что всегда любил меня... и ты своими руками помог бы мне завоевать сердце Джона?

– Если это было бы в моей власти. Потому что я люблю тебя, Мэри. Для меня твое счастье было превыше всего. Теперь нет надежды, что вы поженитесь, – а никому другому я тебя не вручу и не доверю. Дорогая моя, любимая моя Мэри, позволь мне предложить тебе стать хозяйкой моего дома, владычицей моего сердца... Я буду всегда покорно служить тебе. Клянусь, ни один мужчина никогда не полюбит тебя сильнее!

Ее золотисто-карие глаза теперь светились ярко – но в них было и восхищение, и недоумение. Джэн осмелился завладеть нежной ручкой Мэри и, поглаживая ее, заговорил снова:

– Дорогая Мэри, как легко читать твои мысли по глазам! Я недостоин такого восхищения – честность обязывает меня признаться, что я вовсе не так благороден, как ты думаешь. Я не приносил себя в жертву. Просто я слишком сильно тебя люблю. Я знаю, что нравлюсь тебе – правда ведь, нам так хорошо вместе? Кто, как не я, с детства заботился о тебе, чинил твои игрушки, утирал тебе слезки? Скажи, что ты согласна...

На ее мягких алых губах заиграла улыбка: – Джэн, дай мне время подумать. – Но она не отнимала у Джэна белой крошечной ручки, вручив ее ему так же доверчиво, как и в далеком детстве, а ее глаза без страха глядели на него – и он уже знал, каков будет ее ответ.

Пол-младший медленно проезжал верхом через заставу Миклелитт – он помахал стражнику как старому знакомому и остался чрезвычайно доволен тем, что его уже начинают узнавать. Он бросил серебряную монету в котомку ближайшего нищего, довольный тем, что сделал, подобно отцу, благое и доброе дело – и поехал по дороге. По правую руку от него была высокая стена, за которой прежде находились монастырские сады, позже перешедшие в частное владение. Он миновал полуразрушенную церковь Святой Троицы, затем проехал между двумя часовнями – «близнецами» – Святого Мартина и Святого Георгия, стоявшими по обе стороны проезжей дороги, а затем дорога резко сузилась, сжатая с боков жилыми кварталами – но вдали уже виднелась Королевская набережная и мост.