Князек

В сентябре Леттис произвела на свет своего первенца, сына – роды были тяжелыми, но все муки затмила радость. Это был крошечный сморщенный младенец с желтоватой, словно печеное яблочко, кожей и клочком черных волос на темечке. Леттис была потрясена, когда Роб решительно потребовал, чтобы она сама кормила дитя грудью. Но молока у нее не было, поэтому пришлось взять в дом кормилицу – и гроза миновала. Роб восхищался сыном и стал относиться к Леттис с куда большим почтением, чем прежде. Младенца окрестили Гамилом.

Королева Шотландии тоже разрешилась от бремени сыном, которого назвала в честь отца – Джеймсом. Он родился в июне, и сразу же после его рождения пополз слушок, что королева и волк, оберегающий границы, – любовники... Король все еще был в опале, лишен права лицезреть королеву – и, заключенный в Стерлинг-Касле, предавался пьяным оргиям. Он мучился сифилисом, который подхватил уже давно, – и ему многое прощалось... Гамильтон полагал, что королева и Босуэлл поощряют его, в надежде, что распутная и пьяная жизнь скоро сведет короля в могилу, и они беспрепятственно поженятся. Леттис, разнежившаяся и упоенная новым отношением к ней мужа, слышала его слова словно бы издалека...

В декабре принц Джеймс был окрещен в Стерлинг-Касле – церемония поражала пышностью и обилием гостей, среди которых присутствовали зарубежные, в том числе и английские, послы. Леттис и Роб присутствовали на церемонии – и тут Леттис впервые увидела, что приключилось за это время с Дарнли, прелестным безбородым мальчиком Дарнли... Он выглядел вдвое старше своих лет, совершенно испитой и полубезумный от сифилиса и пьянства. Пораженная Леттис поняла, что долго он не протянет. Но по возвращении из Стерлинга в Аберледи ее тревога уступила место новой, куда более сильной – захворал малыш. Роб и Леттис безотлучно находились при малыше, неусыпно ухаживая за ним, но тщетно. За неделю до Рождества ребенок умер на руках отца…

Две лошади – белая и гнедая – поднялись по узкой горной тропинке на высокое плато. Всадники остановили коней и замерли, глядя на север, где простирались дикие земли. Стоял чудесный майский день, небо было голубое, чистое, дул свежий ветерок. В каждой укромной лощине пробивались к солнцу храбрые горные цветы – нежные дикие розочки и колокольчики, двухцветная льнянка, розовый медвяный вереск, дикая богородицына трава и пурпурный шалфей, а вокруг жужжали пчелы, борясь с порывами теплого влажного ветра... Ниже по склону буйно разрослись золотые ракитник и утесник, а еще ниже простиралась лиственная роща, вся в нежно-зеленом кружеве первой листвы.

Пятилетний Китра, крупный пес с необыкновенно мощной шеей, словно гордившийся своей зрелой силой, стоял на краю обрыва и будто тоже любовался открывающимся отсюда великолепием, насторожив острые уши – а небольшая коричневая сучка-полукровка Моуди, которую Мэри Перси подобрала на ферме, елозила носом в траве, выискивая насекомых. Долгое время всадники молчали. Потом Хаулет стал нетерпеливо переступать стройными ногами и мягкими губами потянулся к траве. Блестящие побрякушки на его сбруе весело звякнули.

– Пустим их немного попастись, – предложила Мэри Перси, легко соскальзывая на землю. Джон тоже спешился, и они уселись рядышком на теплый камень, отпустив лошадей полакомиться.

– Шотландия... – помолчав, произнес Джон. – Кто знает, где она кончается и где начинается Англия? Мы с чего-то решили, что там... – он кивнул в сторону мрачных гор – кончается одна страна и начинается другая. Как будто можно провести границу между двумя стволами, растущими от общего корня. Один шаг – и вот уже чужая страна, полная врагов...

Мэри пожала плечами.

– Это звучит глупо и банально. Но они действительно чужаки. Они враги. Их стада щиплют ту же траву, что и наши, нам светит одно солнце – но их сердца мертвы для истинной Веры и христианских добродетелей...

Джон улыбнулся:

– Но ведь даже истинно верующие могут грешить. Что скажешь о королеве Марии?

Князек тут же разгневался – глаза метнули золотые молнии.

– Она здесь ни при чем! Я не верю... не могу поверить, что она к этому причастна! Это все Босуэлл!

– Протестант Босуэлл... – снова улыбнулся Джон, радуясь, что достиг цели.

– Ты так красива, когда сердишься...

Ох, теперь она разозлилась уже по-иному – и всерьез! Она резко отвернулась: – Ты не должен говорить со мной так!

– Ты мой капитан, а я – твой верный солдат, – послушно согласился Джон. – Но ты ведь уже не можешь обходиться без меня – и лучше тебе признаться в этом честно. – И, увидев, как эти слова расстроили ее, быстро сменил тему: – А правда странно, сколь схожи истории двух королев – Елизаветы и Марии? У Елизаветы – эта загадочная кончина Эми Дадли: до сих пор поговаривают, что она приложила руку к ее убийству, чтобы пожениться со своим любовником. Теперь эта темная история с мужем королевы Марии – он убит при таинственных обстоятельствах, а она похищена своим любовником – и они вступают в брак...

– Но по протестантскому обряду! Это не брак!

– Разница лишь в том, что королева Елизавета так и не вышла за своего конюшего, а вот Мария...

– Это ничего не доказывает, – упрямо возразила Мэри. – Ни одна душа не сомневается в том, что именно Босуэлл взорвал жилище короля, но невозможно доказать, что она была посвящена в его планы...

– Но...

– Что «но»?

– Я сомневаюсь. Не думаю, что это дело рук Босуэлла. Ты же помнишь, король не погиб при взрыве, а был удавлен. Это ведь шито белыми нитками – нет, Босуэлл далеко не такой глупец. Я считаю, что это все подстроил Морэй, чтобы уронить престиж королевы. А жилище короля было взорвано для того, чтобы все об этом узнали, чтобы невозможно было оставить это в тайне. Нет, если бы Босуэлл убил короля, он сделал бы это куда более хитроумно и чисто. Кстати, это вообще глупо – он и сам бы вскорости умер...

Мэри со вниманием его выслушала:

– А почему ты тогда считаешь, что королева виновна? В чем?

– Не в убийстве. Ее бегство с Босуэллом было трусливым и вообще дурацким. Если уж ей так невтерпеж было выскочить за него, ей следовало бы сделать это открыто и честно. То, что она сделала вид, будто была похищена против воли, повредило ее репутации – выставило ее в глазах всех как трусливую и малодушную женщину. Это подобно пятну на королевской мантии! Хотя... она всего лишь женщина. Это я избалован обществом отважных и честных женщин, доблесть которых выше всяких похвал.

– Не надо, пожалуйста! Не надо... – быстро остановила его Мэри. Джон про себя улыбнулся. Когда-то она сказала бы эти же слова повелительно, резко, будто выговаривая слуге. Теперь же она произнесла это тихо, растерянно – так бывает, когда вслух говорят «нет», а сердцем – «да»... Он протянул к ней руку, но она отпрянула.

– Мэри, сколько еще мне ждать? – спросил он напрямик. – Сколько лет я должен прослужить тебе? Ты ведь сама знаешь, что уже не можешь без меня. Твои люди давно считают меня своим королем – точно так же, как тебя – своей королевой...