Князек

Он умолк, задохнувшись – старшие переглядывались безмолвно: высказанное молодым человеком в запале больно задело всех. И – увы – было хоть и горькой, но правдой. Пол был оглушен, Иезекия – задумчив, Нанетта – взволнована. И лишь Джейн глядела на Артура так же кротко, как всегда, но глаза ее переполняли грусть и искреннее сочувствие. Как тяжело и больно восставать против отца... Сама она добровольно заключила себя в тесные рамки – ее вера, ее судьба, ее женская сущность диктовали правила поведения... Но жажду Артура вырваться из-под ига, чтобы вдохнуть полной грудью воздух свободы, она понимала всем сердцем. И – кто знает, если бы ее темница не была изнутри куда просторнее, чем казалась снаружи – она бы тоже страдала...

– Так это путешествие для тебя и впрямь так много значит? – наконец с трудом выговорил Пол. В глазах Артура, устремленных на него, перемешались страдание и злость, любовь и отчаяние...

– Отец, если ты мне в этом откажешь, – очень тихо и отчетливо произнес он, – я на всю жизнь возненавижу тебя!

Много позже Нанетта обнаружила Пола в часовне – он не молился, а молча сидел там... Он даже не взглянул на нее. Она вошла и молча опустилась рядом с ним. Потом, спустя некоторое время, произнесла:

– Он, конечно, прав... Как, впрочем, и ты. Вы правы оба – но по-разному. Тебе придется отпустить его.

Пол не отвечал. Она вспомнила о Джэне, об Александре...

– Дети – наше счастье и горе. Вместе с ними мы живем – и вместе с ними умираем. И всякий раз, когда мы видим, что они не такие, как мы, что они иные – умирает частичка нашей души. Нам не дано вечной жизни – и все же мы надеемся на бессмертие... – она умолкла, опустив глаза. Потом взглянула на Пола – и в свете алтарных свечей увидала слезы, бегущие по морщинистым щекам и исчезающие в бороде... Как скорбно и безутешно плачет этот старик, подумала она – словно Приам о Гекторе... Она не могла облегчить ничем эту боль, лишь сказала: – Тебе придется отпустить его. Душой он уже далеко...

– Я знаю, – глухо отозвался Пол. И продолжал молча рыдать, оплакивая сына…

Глава 16

Июньским днем 1578 года «Пеликан» и «Елизавета», сопровождаемые шлюпом «Мэриголд» и полубаркасом, осторожно зашли в гавань Святого Юлиана у берегов Патагонии – но никто не напал на них. Берег был тих и пустынен – настолько, что моряки заробели, а кое-кто даже нервно перекрестился. И вдруг, приглядевшись, вздрогнули и выругались.

– Поглядите, сэр, там, на берегу – повешенный!

– Ха, вот только этого и не хватало, – пробормотал матрос, не глядя на Артура. – Мурашки по спине бегут... Разве повешенный – не символ смерти?

Артур лишь смерил его презрительным взглядом. Дрейк пристально глядел в подзорную трубу на болтающееся на веревке мертвое тело – оно висело неподвижно, не колеблемое ветром...

– Похоже, этот молодец уже давненько тут кукует, – беспечно обронил Дрейк, сложил трубу и сказал громко – так, что его услыхали и на нижней палубе: – Я скажу вам, что это, ребята, – этот парень мятежник, казненный самим Магелланом лет пятьдесят тому назад. Я читал об этом в его дневнике.

– Это знак, вот что это! – послышались выкрики. Дрейк оставался невозмутимым.

– Да, знак – знак, что это как раз подходящее место, чтобы разделаться с изменником. Как только бросим якорь, устроим над ним суд – прямо здесь, на палубе, и покончим с этим.

Это хоть как-то отвлекло суеверных матросов от всяческих знамений и предзнаменований. Артур знал, что Дрейк считал губительным для команды наличие на борту живого изменника. Это был человек по имени Даути – капитан одного из шлюпов. Выплыло, что он подкуплен испанским послом. Пару недель тому назад он попытался возмутить спокойствие и даже поднять мятеж, но «Мэриголд» легко догнала мятежный шлюп и матросы пленили изменника. Дрейк спалил судно, а Даути до суда держал взаперти в одной из кают.

Три корабля и полубаркас бросили якоря в чистые и прозрачные воды, на берег послали вооруженный отряд – разведать обстановку и поискать пресной воды. Та, что оставалась в бочонках, уже протухла и зацвела. Разведчики, вернувшись, отрапортовали, что индейцев нигде не видать и что в сотне ярдов на берегу протекает пресный ручей. Отрядили еще группу к ручью – вымыть и наполнить бочонки, но на берегу выставили охрану – на случай внезапного нападения индейцев. Еще несколько моряков отправились на охоту за свежей дичью. А тем временем оставшиеся на борту плотники и парусники занялись мелким ремонтом.

Суд состоялся на закате, после ужина. Председательствовал Дрейк, в качестве судей выступали офицеры, а все до единого матросы безмолвно смотрели, так вершится справедливость. Приговор сомнений не вызывал – Даути выдал себя с головой собственными действиями, а в остальном чистосердечно признался. Но Дрейк обязан был соблюсти все формальности. Когда приговор был произнесен, Дрейк собственными руками поднес распятие к губам приговоренного, поцеловал его в обе щеки и потребовал меч.

– Вы что – собираетесь обезглавить его собственноручно, сэр? – вполголоса спросил капитан Уинтер. – Это может сделать кто угодно...

Брови Дрейка сдвинулись, а светлые и чистые глаза расширились:

– Нет, Джим, никому из моих людей не предложу я запятнать руки кровью, когда могу сделать это сам. Я капитан – и король на корабле. Это мое дело.

Те из матросов, кто стоял достаточно близко, чтобы расслышать, одобрительно зашумели – теперь это будет передаваться из уст в уста и вскоре о благородстве капитана Дрейка узнает вся флотилия. Все молча глядели, как взлетел и опустился меч в руках Дрейка... Когда унесли тело, капитан обратился к команде, все еще не выпуская из рук обагренного кровью меча:

– Вы видели, как совершилось правосудие. И такая судьба ожидает всякого изменника. Приговор был жесток и суров. Но почему? А потому, парни, что жизнь каждого из нас всецело зависит от нашего единства! Мы не должны изменить друг другу ни мыслью, ни словом, ни тем более действием. Вы подчиняетесь мне – и не только потому, что я капитан и плачу вам, а оттого, что малейший выход из повиновения может означать гибель для всех нас, вплоть до младшего юнги. – Глаза капитана скользили по обращенным к нему суровым лицам. Матросы безмолвствовали. За его спиной закатное небо сияло багрянцем и золотом, словно одевая капитана в царственный пурпур. Никто не сводил глаз с этого невысокого коренастого человека. – Наш путь полон опасностей – но опасность потерять жизнь ничто перед тем, что подстерегает наши души. Храните верность, ребята, – тогда бояться вам нечего. А теперь каждый из вас поцелует Святое Распятие, поклянется в верности – и мы станем едины душой и телом. Да хранит нас Господь!

...Матросы тихо и задумчиво расходились, возвращаясь к своим обязанностям, и вскоре с полубака послышалась песня – тихая и печальная, так непохожая на те залихватские напевы, к которым привычны луженые глотки морских волков... Матросы с других судов возвращались к себе на шлюпках. Уинтер отплывал последним, и Артур, придерживая для него трап, заметил, как тот переглянулся с Дрейком, и уловил обрывок их разговора:

– Видишь, какое небо?

– Ага, Джим. Грядут холода.

– И чем южнее мы будем продвигаться, тем будет холоднее. Может, лучше было бы...