Княжья воля

Рогволд быстро сворачивает мой вопрос и переключается на бояр, напоминает им свою былую просьбу увеличить личные дружины, особенно укоряет Преня и Тарша в не особой охоте угодить своему князю.

— Как скажешь, Рогволд, — Минай как и остальные бояре наклоняет голову в знак подчинения, но тут же вскидывает упрямый взор. — Но хочу напомнить тебе, князь, что я уже нанял в дружину отличных воинов, как ты и просил. Кормлю их, содержу… Думаю, давно наступила пора поручить мне заботу, которую мы обсуждали еще в Вирове.

Рогволд щурится, точно никак не может взять в фокус широкую физиономию Миная.

— Опять ты за свое, боярин? Говорил я тебе уже, повторю еще: не время нынче смолян межить. Едва твоя дружина появится в тамошних лесах, посадник отправит гонца в Киев. Ссориться со Святославом, когда он на Руси, мне не с руки. Для тебя и людишек твоих у меня другое дело сыщется, не думай. А теперь разрешаю тебе удалиться, вижу как тяжело дышать начинаешь.

Раздосадованный Минай в компании с молчаливым херсиром вразвалку покидает корчму. Воевода Змеебой провожает их тяжелым взглядом. С чего бы это?…

Рогволд неторопливо поднимается с места, обводит гуляющий зал отеческим взором, а затем могучим ревом перекрывает праздничный шум. В относительной тишине князь провозглашает, что очень желает поднять кубок за хозяина пира, за удачу и за богов, которые благоволят Полоцкому княжеству. Под гул одобрения князь мощными глотками опустошает тару, просит привести поближе гусляра и я с волнением осознаю, что пир наш только начинается…

Глава пятнадцатая

Расползлись под утро. Самые стойкие, такие как оба князя, сыновья Рогволда, Змеебой, Вендар, боярин Тарш и еще два десятка взрослых гридней удалились с достоинством и на собственных ногах. Большинство, проспавшись прямо за столом, покидали гостеприимные стены уже засветло. Для некоторых пришлось искать "такси" до укрепленного города, да развозить на телеге по подолу с доставкой к домашнему порогу. Окончательно опустела корчма часа за три до полудня. Облегченно вздохнув, я запираю изнутри все двери, велю персоналу немедленно отдыхать и, спеша подать личный пример, срываюсь в мягкое ложе как зрелая слива с ветки. Все работы на сегодняшний день князем отменены и у нас есть время до вечера, чтобы перевести дух и убраться в зале до прихода той части приглашенных, что по причине ночного дежурства на стенах города присутствовать на общем пиру не смогла. Ожидалось немного, человек тридцать, сущая ерунда по сравнению со вчерашним базаром-вокзалом. Успеем подготовиться по-любому, сначала — поспать… Пробыть в отключке удалось не столь долго как хотелось. Из ватного, без видений сна меня вынимает громкий, сотрясающий всю корчму стук в заднюю дверь. Настойчивый и сильный. Так стучать может только свой… Поднимаюсь с ложа, поправляю шерстяное покрывало на плечах Младины, лежащей на соседнем топчане. Умаялась девка. Умаялась, но ни одним движением, ни единым словом или гримасой не показывала своей дикой усталости. Собственно, на ней весь пир и продержался. Весь вечер, ночь и утро захватила, не захворала бы… Отстранив от вздрагивающей под ударами чьего-то кулака двери подоспевшего к ней Рыка с копьем в руках, я безбоязненно открываю засов и обнаруживаю на пороге Гольца. Молча отворачиваюсь и пускаюсь в обратный путь до лежбища. — Постой, Стяр! — удивленно зовет Голец. — Чего тебе, кайфоломщик? — оглядываюсь через плечо. — Пожрать найди себе чего-нибудь, выпить тоже… сам… Если побазарить приперся, то жди до начала заката, я еще не выспался. — Да я не за тем, — мотает вихрастой башкой старый приятель. — Князь тебе дар прислал, за пир вчерашний, значит… Чего кривишься, заболел? — Кривлюсь, потому что ты не даешь мне поспать. А еще я не люблю подарки. Ждешь одного, а получаешь совсем другое. У меня с детства так. Сплошное разочарование. Нежданчики типа сюрприза вообще не перевариваю и отношусь с подозрением… Ладно, давай, чего там у тебя? Я протягиваю Гольцу раскрытую ладонь, думая: ну чем скуповатый Рогволд может отдариться, в лучшем случае какой-то цацкой… Покумекав, протягиваю и вторую. Рогволд князь все таки, у него и подарки должны быть княжескими… Ухмыльнувшись, Голец разворачивается к двери и быстрыми шагами выходит из корчмы, чтобы тотчас вернуться, не слишком почтительно подталкивая перед собой долговязого, сутулого типа с клиновидным лицом и усталыми, серыми глазами. Одежда беднее некуда, ножа на поясе нету, а наружность гостя кажется мне до боли знакомой, но с ходу понять где встречались не могу. Прическа у него совершенно идиотская — седеющая шевелюра неровно пострижена под очень короткий "горшок", такую примечательность я бы обязательно вспомнил… — Это что за Гулливер? — спрашиваю, растеряв последние шансы на самостоятельную догадку. — На кой ляд ты его сюда приволок? Кто он? — Его зовут Ольсе… — Ольсе? И что дальше? — Теперь он твой. Можешь убить или отпустить, но я на твоем месте оставил бы при себе. Языку нашему он выучился, силы хоть отбавляй, работает неплохо. Забирай, от подарков отказываться не лепо. Ек макарек! Андрюхе Старцеву раба подогнали! Заслужил, по ходу… дорос до собственного холопа. Нет, ну до чего рожа знакомая! Где же я его видел? — Вы там конопли что-ли дунули в детинце своем? — спрашиваю, отказываясь верить в происходящее. — Ничего мы не дули, — обижается Голец. — Князь Рогвод велел отдать его тебе, сказал, что ты сам привел этого Ольсе из похода на земиголов и будешь несказанно рад такому подарку. Точно! Терпила, которому я проткнул ножом плечо и взял в качестве "языка" где-то под Кумсом. Он со своей братвой спалил княжеские лодии, а потом вывел нас на самого Рогволда и на Вилкуса. Разбойная морда! Гляди-ка, живой! В нашем обозе ему плохо было, болела рана и мерз всю дорогу… Вендар еще переживал, что довезет труп вместо живого товара. — И чего мне с ним делать? Лучше б девку какую подарили, если уж на то пошло… в корчме работать некому. — Дрова заготавливать отправь, мало работы что-ли по хозяйству? — Он же свалит, как только за город выберется. — Ты ему на лбу знак выжги, тогда любой вой или свободный людин его как беглого раба зараз прикончит. — Какой еще знак, ты в своем уме, Гольчина? — Какой у тебя на плече. Знак скорпиона. Многие так своих холопов метят… — Не свалю я, — мрачно произносит Ольсе, показывая убитые кариесом зубы. — В родных местах меня давно не ждут. Я здесь жить хочу. Ишь ты, хочет он… И я бы хотел, кабы раскаленным тавром как скоту шкуру припечь грозили. — Ладно, сам разберусь, — говорю и думаю, что никакого скорпиона этому мужику жечь, конечно же, не стану и вообще я против любой формы рабства. В школе так научили… Я против этого в горах с бармалеями воевал. После ухода Гольца, прошу Росу сварганить нам с Ольсе чего-нибудь пошамать. — Чем в детинце занимался? — начинаю разговор как только вдвоем с подаренным мне холопом усаживаемся друг перед другом за центральным столом в пустой корчме. Видно, что латгалу не по себе делить трапезу с новым хозяином — стеснительно ерзает, в глаза не глядит, голову держит в полупоклоне. Ничто рабское человеку не чуждо, поначалу тяжко, потом привыкается… — Конюшни чистил, ямы выгребал, упряжь починял… много чем. — Ты говорил — не ждут тебя дома… — Нет никакого дома, — отвечает Ольсе, опустив глаза. — Даны сожгли вместе со всей семьей. Ест Ольсе вяло, видать покормили перед выходом. Он возвышается над мисками как Дядя Степа над малышами с картинки из детской книжки. Для человека, недавно освоившего словенский язык, изъясняется он прекрасно, совсем без акцента и запас словарный в норме. — Зачем данам жечь латгалов? — А я и не латгал вовсе. Длинными, костистыми пальцами Ольсе выщипывает мякоть из лежащего в миске куска хлеба, неторопливо засовывает в рот. Деревянный кубок на поллитра меда полностью исчезает в его лапе. Четыре шумных глотка и тара пустеет. — Надо полагать, ты также не Ольсе… — делаю осторожное предположение. Я ловлю взгляд его серых прищуренных глаз и понимаю, что попал в точку. — Яромиром когда-то звали, но было это так давно, что Ольсе уже привычнее. Тебе может и привычнее, а мне вот Яромир больше по нраву, роднее как-то… — Где был твой дом, Яромир? Далеко отсюда? — Далеко. На морском берегу, в славных велетских землях. — Велетских? — переспрашиваю я. — Никогда не слыхал о велетах. Значит ты — велет? — Нас еще лютичами кличут за свирепый нрав и воинственность. Прошли времена, когда мы были многочисленней и сильнее, чем сейчас киевские русы, нас боялись и варяги и даны с норгами. Мы строили города, вели торговлю, пахали землю, в набеги ходили морем и сушью, но доброго мира на нашей земле не было, сосед завидовал соседу, один князь ненавидел другого, года не проходило без войны. Кто-то приводил себе в помощь саксов, кто-то ругов или данов. На мою весь напали даны. Загнали жителей в обчищенные до зернышка амбары и сожгли заживо. Я в это время стоял со своим князем у Лютца, ждали мы там дружественное войско саксов и знать не знали, что даны орудуют у нас в тылу… Узнав о случившемся от боярского гонца, я бежал из княжеского войска и отправился в родную весь. Не знаю как у меня получилось обойти засады зоркой вражеской охраны, но я попал куда так торопился… Лучше б не попадал… Как пьяный бродил я по пепелищу, ворошил остывший прах и выл на щербатую луну в дикой тоске и злобе. В тот миг я действительно хотел обратиться в страшного, беспощадного зверя и рвать зубами глотки тем, кто так поступил с моей семьей. Всех богов перебрал — просил дать мне возможность отомстить… Не знаю кто из них услышал мои мольбы, но утром в весь зашел обоз из трех бычьих повозок в сопровождении десятка данов. Они расселились по трем опустевшим без убитых хозяев домам. Весь день шарили по жилищам и клетям, подчищали то, что не смогли найти их предшественники, складывали добычу в телеги. Я прятался в отхожей яме и беззвучно смеялся, предвкушая сладкую месть. Когда наступила ночь, я убил их всех. По двое на каждого из моих родных. Отрезал головы и выложил ими руну "феу" на дороге в весь. Потом я выбрал себе оружие по-лучше и пошел куда глаза глядели, подальше от тех горестных мест… Воевать мне больше не хотелось. Я проходил весь за весью, город за городом, переплывал реки, нигде надолго не задерживался. Шел я так целый год пока на одной проезжей дороге не напоролся на шайку кровожадных татей. Брать с меня нечего, оставили в живе и взяли к себе, а еще через полгода атамана задрала насмерть раненая медведица и меня выбрали главным. Промышляли мы все больше на правом берегу Двины, в латгальских землях. Сытно жили, народец там не пуганый, главное на одном месте не сидеть, перемещаться, постоянно менять сидки… Перебить охрану и поджечь лодии меня уговорил невысокого роста, хорошо одетый незнакомец, наткнувшись на нас в лесу на лежке. Обещал прилично заплатить. После тяжелого боя со стерегущими лодии русами я ног под собой не чуял, вас увидел, подумал, что земиголы… Про пинок в лицо и нож в плечевой сустав Ольсе-Яромир предпочел вслух не вспоминать. Оно и правильно, незачем лишний раз повторять, что враг оказался хитрее, сильнее и удачливее. Заканчивая рассказ, Яромир, посетовал, что сделал неправильный выбор, когда бросил огнища и пошел со своим князем воевать соседей. Останься дома, глядишь, защитились бы от морских собак — данов… Или в вместе с родными навстречу с богами. Впечатляюсь я грустной повестью Яромира как школьник просмотром героической драмы в видеозале. Проникаюсь нехило и наполняюсь уважительным расположением к собственному рабу. Досталось мужику, под сорок лет, ни дома, ни семьи, так еще в холопы попал на чужбине. Теперь земельку в свое удовольствие не попашешь, соседа не ограбишь — кончилась волюшка. В одном ему повезло однозначно. В том, что дважды попал в мои руки. Там в земиголии, когда я его сразу не порешил, верно угадав в нем предводителя шайки, и сегодня. Силищи в нем еще навалом, при таком росте и длине рук боец, наверняка, не самый худший, как и пахарь… Чуднее подарка я в жизни не получал, зато еще раз убедился в верности собственного постулата о нелюбви к сюрпризам. Огорчится Рогволд? Его проблемы… — Ты свободен, Яромир, — говорю, треская опустошенным кубком по столу. — Топай на все четыре стороны, да смотри не вздумай снова податься в разбойники, узнаю — найду и убью. Лютич шумно сглатывает и замораживается с поднесенным ко рту хлебным мякишем. Сильной радости, однако, в глазах не заметно, оно и понятно, чтобы принять внезапно свалившееся счастье как и горе нужно время… На мягкий шорох за моей спиной я не оборачиваюсь, ибо поступь эта легкая мне хорошо знакома. На столе перед нами возникает липовый жбанчик с хмельным медом и плошка с очищенными орехами. Удаляясь, Млада, будто невзначай задевает бедром мою спину… Вот зачем поднялась не-угомонная, велел же отдыхать! — Я и вправду могу идти куда пожелаю? — опустив перед собой руки, уточняет Яромир. — Да, ты больше не раб. Хотя… Голец прав, по твоей прическе любой на воле признает в тебе не свободного человека. Отрасти сначала волосы и усы, потом уйдешь. Живи пока в корчме, работай тут, охраняй добро, платить стану, а весной уйдешь. Ну как, согласен? Яромир порывистым жестом гладит коротко остриженную, седую макушку. Крякает в сердцах и молчит с минуту, часто смаргивая влажно заблестевшими глазами. — Если позволишь, я стану помогать твоей женщине подносить блюда к столам, таскать с торга припасы и за порядком в корчме послежу. Только лишь за еду и кров. Моей женщине? Да провалиться! И этот в курсе?! — Ну, что ж, дерзай, я не против. Считай, что я тебя нанял. На щетинистом лице появляется робкая улыбка. Лютич перекидывает ходули через лавку, делает полутораметровый шаг назад, вытягивается во фрунт как урядник перед поручиком и отвешивает в мою сторону величественный земной поклон. — Благодарю тебя, Стяр. О своем решении ты не пожалеешь, клянусь богами! — Очень на это надеюсь, приятель, — говорю со всей серьезностью. — Завтра подыщем тебе одежку, хоть и будет нелегко нарядить эдакую оглоблю. — Этой обойдусь, — машет беспечно рукой беспокойный сын велетского народа. — Мне оружие нужно. Хотя бы нож. Нож на поясе — атрибут свободного человека, холопу никакого оружия, кроме дубины, иметь не полагается. — Будет тебе нож, — говорю. — Как плечо, болит? — Побаливает мало-мало… Не ожидал я от тебя… думал вы люди Вилкуса. — Понятное дело, слышал уже… Ладно, ступай к хозяйке, спроси что делать нужно, а я пойду ласты вытяну, часик еще посплю. Башка не варит, а у нас впереди трудный вечер. Направляюсь в опочивальню и по дороге прикидываю как так получилось: Рыка ругал, а сам Младину хозяйкой обозвал? Все таки подсознание штука вредная, обязательно засунет в голову или вытолкнет на язык какую-нибудь гадость, когда ее совсем не ждешь. За базаром нужно следить получше, Андрюша! И рожу стряпать не такую довольную при виде этой девчонки. Посторонний гражданин, вон, и тот догадался. А может ему Голец разболтал? Зачем бы это Гольцу? Двери корчмы открылись под вечер. Погода радовала теплом и ласковым солнышком, птицы оголтело гомонили в "зеленке", гортанно орали возле небольшого прудика по соседству домашние гуси. Усталый и голодный народ повалил с торга в большинстве своем через корчму, зал сразу за-полнился больше, чем на половину. Чуть погодя подтянулись дружинные, отоспавшись после ночного дежурства. Яромир своей неподражаемой журавлиной походкой обносил столы закусью и выпивоном, Рык в закромах вскрывал бочонки, ворочал мешки, Роса с Младиной гоношили в поварне. Я снова занял маленький квадратный столик в углу как в тот первый раз, когда знакомился с работой еще при Дикане. Сижу наедине с деревянным кубком кисловатого пива, разглядываю публику, радуюсь про себя тихонько, на приветственные возгласы отвечаю кивком и улыбкой. — Позволишь? В ладной фигуре в темной одежде с распущенными седыми власами поверх серой льняной накидки я сразу признаю ближника туровского князя. — Присаживайся, Велг, поешь и выпей со мной, — приглашаю его на любое свободное место за моим столиком. Туровский аксакал опускается на табурет справа, брякая своими оберегами, словно отшельник веригами. На широком лице тусклыми фонарями горят желтые совиные глаза. — Стол твой пуст, — резонно замечает Велг и поправляет белую бороду. — Сейчас исправим, — говорю и взмахом руки подзываю Яромира, прошу принести нам с Велгом ужин, трудно оставаться в стороне, когда столько ртов вокруг занято поглощением съестного. — Кто этот человек? — спрашивает туровец, провожая взглядом спину моего нового работника. — Яромир. Я победил его в бою и привел в Полоцк вместе с остальным полоном. Князь Рогволд сегодня пожаловал его мне в холопы. Он мой раб. Был… — Что значит — был? — Я освободил его. Теперь он вольный людин. — Ты дал свободу рабу? — Ну да, а что тут такого? — Ничего особенного, — говорит задумчиво и глазами круглыми хлопает. — Дюже ты мне любопытен, отрок. — Какой же я отрок, двадцать пять годков скоро приплывет как Александру Македонскому. Слыхал про такого? — Я много про что слыхал и многое ведаю, но ты для меня загадка. Телом молод, а головой старец мудрый, ибо видится мне, что знаешь ты то, чего мне никогда не дано даже предположить. — Что еще тебе видится, Велг? — Что ты не тот, за кого себя выдаешь. Крутой, однако, поворот. Если б я сейчас жевал, то наверняка подавился бы насмерть. На понт берет иль в самом деле чует что-то. Вот с этого самого места захотелось узнать все подробно-сти. — А за кого я себя выдаю? — Я людей чую как собака дым. Одни как травинка на ладони, дунул слегка, перевернул и со всех сторон рассмотреть можешь, другие точно вросший в землю тяжкий камень, верх торчит, а что под ним не увидать. Пряхи в светлом тереме наверху плетут нити судеб из наших поступков, помы-слов и желаний, мне же самим Родом дана возможность предугадать некоторые из них. Я вижу печать скорой кончины на лицах людей, могу сказать, что должно ждать человеку в скором будущем, уготованы ему радости или страшные горести, предсказываю рождение детей за несколько лет. Бабе в подходящем возрасте и я роды предсказать сумею, коль мужик у нее стоящий есть, эка невидаль! — Не увиливай от темы, я тебя не звал, ты сам пришел, значит имеешь чего сказать. Так говори: что обо мне знаешь? — Мертвый ты, от тебя Кромкой веет. Не удивил. Но мертвый я в той жизни, а в этой пока еще нет… — Хочешь сказать, я скоро помру? — Мертвые не умирают. Запутал совсем старый хрыч. Что значит: мертвые не умирают? Я ж не зомби, в натуре, а такой же живой как и он! Зомби я в кино видел и совсем на них не похож… — Не понимаю тебя, Велг. Скажи, ты — волхв что-ли? — Не волхв. Волхвы богам требы кладут и ворожат тому кто пожелает, а я — ведун. Ведаю, значит. И вижу. — Хм, один тут в Полоцке вот тоже видел, да порвался насовсем… — вылетает из меня прежде, чем успеваю прикусить язык. — Ты о Живне? Он как раз настоящим волхвом был. Князя… — Велг обрывается из-за мощного взрыва хохота в корчме. — Князя Рогволда с семьей от нечисти хранил неплохо. Говорят — убили его… — Не убивал его никто, сам помер. Сердечный приступ скорее всего… — Я так и думал… Не смог одолеть окружающую тебя преграду. И я не могу, чую лишь — не здесь ты рожден, не есть ты дитя Рода — отца всего живого. Одни обрывки и непонятные видения… ждут тебя тяжелые испытания и страшные события. Что ищешь найдешь, но очень не скоро… Явился Яромир в сопровождении Младины. В четыре руки они заставляют наш столик яствами и хмельными напитками. Велг налегает на угощение, будто сутки постился. Глядя на него, я с внезапно проснувшимся аппетитом уминаю кашу с кусками вареной дичины, заливаю прожеванное медовым пивом, наблюдаю в полглаза как лопоухий Лоб втирается в доверие к группе заезжих товарищей с торга. Хоть кто-то делом занят, одни лоботрясы кругом… В двери корчмы вваливается мой десяток в полном составе. Я морщусь, ибо завтра поутру всем на службу, а у парней лютое желание покутить на лбу написано. — Здрав будь, Стяр! — смеясь орет во всю глотку Мороз. — И вам не хворать, — отвечаю негромко. Так и быть, часа два дам им посидеть, добрая половина из них вчера по моему приказу ни капли не проглотила, пущай порезвятся. — Не жилец, — отмечает Велг, скользнув взглядом по веселой физиономии Мороза. Кто не жилец, Мороз? Да его об асфальт не расшибешь, самый здоровый после Врана! Нет, лет через пятьдесят то оно конечно… все там будем… Покончив с трапезой, я намереваюсь еще пораспрашивать Велга о своей будущей судьбе, но он вдруг встает и начинает прощаться. — Благодар тебе, десятник, — говорит с легким кивком. — Будешь в Киеве — найди старого дядьку Асмунда, передай ему от меня низкий поклон. Прощай. В Киеве? На кой шут мне Киев? Я туда не собирался никогда и сейчас не собираюсь. Мне с Рогволдом в поход идти совсем в другую сторону… Какой еще Асмунд? Широкая спина в льняной накидке быстро растворяется среди посетителей. Догонять не бегу, по ходу, Велгу уже больше нечего мне сказать.

Глава шестнадцатая

Закрываемся немногим за полночь. Наконец-то этот день закончился и можно облегченно выдохнуть. Башка гудит от хлопот, шумит от выпитого. Сил хватает только на раздеться и плюхнуться в устланное шкурами гнездо. Заснуть получается не сразу. У меня так бывает после трудного и бес-покойного дня — взбудораженное тело и мозг успокаиваются далеко не сразу. Слышно как за стенкой бубнит старый гусляр, предъявляет что-то ушастому Лбу, тот парирует горячей скороговоркой. Их сдавленная шепотом перебранка уволакивает меня в сонную муть, всплывающие в усталом сознании картинки плавно меняются как кадры в диапроекторе. Осторожные шаги возле ложа заставляют меня вздрогнуть и вытаращиться во тьму. Серое пятно длинной нательной рубахи на расстоянии вытянутой руки и тихий Младин голос: — Любиться хочу, соскучилась! С шорохом стекает на пол одежда и прежде, чем я успеваю воспротивиться, прохладное девичье тело юркает под мое покрывало и крепко прижимается во весь рост. Желание возмутиться беспардонностью быстро сменяется желанием совершенно иного свойства. Я не железный бесчувст-венный дровосек, а здоровый, молодой мужик, таю на раз-два, на ласку отвечаю еще большей лас-кой, руки скользят по бархату податливых изгибов женского тела. Длительное воздержание — удел монахов, а служителем господа я не собирался становиться ни при каких раскладах. В этом, можно сказать, Младине здорово повезло…Любимся мы до утра с небольшими перерывами на сон. Что удивительно, поднявшись, разбитым и уставшим я себя не ощущаю, даже наоборот, испытываю подъем физических и душевных сил, будто с санаторного отдыха вернулся. Однако, труба на службу зовет, Ольдар способен и прогул влепить, невзирая на нашу с ним почти что дружбу. А может отпуск взять на недельку? Стоит обдумать этот вариант… Глотнув парного молока из поднесенной Младой глиняной бадейки, принимаю из ее рук собранный в мешок сухой паек. Княжеские охотники ежедневно доставляют на верфи свежатину, которую мы либо жарим на вертеле, либо варим в большом котле. Не голодаем, короче. Но иногда охота перекусить, погрызть чего-нибудь, особенно сильно за полдень. Младина об этом, видимо, знает, вот и приготовила снеди. Давненько я не чувствовал такой заботы, наверное, с той поры как мать оборачивала газетой бутерброды в школу. Милое личико светится таким неподдельным счастьем, что я, не сдерживая нахлынувших чувств, заключаю тонкую талию в крепкий захват и отрываю смеющуюся чаровницу от пола. — Поставь на место, — сдавленно мурлычет мне в ушную раковину. — Помнешь… — Прости, — говорю, — не удержался. — Вечером жди подарка, — говорит и довольно сильно прикусывает мочку моего уха. Блеснув крупными, белоснежными зубами в озорной улыбке, Младина упархивает в поварню, где призывно гремит посудой Роса. Я озадаченно тру укушенную часть тела, чувствуя как мочка наливается жаром. Ну вот, теперь минут двадцать буду как дурак ходить с пунцовым ухом… Покончив с не свойственными мне нежностями, собираюсь выдвинуться на лодейный двор. Попрошу там у Ольдара разрешения истопить баньку, что Глыба со своими успел наскоро скатать из негодных для строительства кораблей бревен. Позарез нужно смыть усталость и пот последних дней, да и отросшие до плеч волосы засалились, висят сосульками. Бужу заспавшихся Кокована и Лба — пора открываться, уже вовсю гудит разноголосое торжище. Ночевавшие под навесом у коновязи Яромир с Рыком с кем-то перекрикиваются снаружи, ржут как кони, брякают чем-то. Скорешились парни и это неплохо, внутри любого коллектива важна по-ложительная атмосфера. Воспользовавшись отпертой Росой задней дверью, в корчме появляется Голец. Мы буквально сталкиваемся с ним в проходе. — Кого я вижу! — восклицаю удивленно-радостно. — Кофейку с круассанами зашли испить? Так кофе еще не подвезли, а булки не успели испечь. Есть молоко и вчерашний бублик. — Здрав будь, Стяр! — говорит гость, не обращая внимания на мои придуривания, потому как давно привык. — Я уже в детинце поел. Вот пришел узнать сколько выручки за первый день принесла тебе корчма? Вот это я понимаю деловой подход, не то, что у некоторых… Каюсь, прошляпил. Вопрос Гольца пробуждает во мне запоздалое, но дикое желание узнать насколько хорошо мы вчера отработали, даже на службу резко расхотелось. Не в убыток отработали это точно. Люди едва ли не в оче-реди стояли, чтобы попасть внутрь корчмы, совсем как у входа в модный ночной клуб густонаселенного мегаполиса. Будь у них руки пусты, никто б их задарма кормить и поить не стал, у нас не заба-луешь. — Да я и сам не знаю, — признаюсь, смущенно шкрябая пальцем в бороде. — Яромир в короб складывал, потом убрал в кладовую. Пошли глянем. Светильник только захвати со стола. На складе среди кулей и корзин с провизией я с трудом нахожу берестяной короб с лямками для заплечной переноски и тесемками на крючочках в качестве замка. В него вчера прятали плату, принятую от посетителей корчмы. Помню сам скинул в глубокое прямоугольное горло горсть сереб-ра и несколько беличьих шкурок. Я присаживаюсь на перевернутое деревянное ведро с жировым светильником в руке, со сдержанным любопытством наблюдаю, как Голец, опустившись на корточки, вскрывает кубышку. — Прилично здесь, — Голец уважительно качает головой и начинает перебирать ценности, коих без четверти полна коробочка. На поверку, окромя честного серебра в количестве пятидесяти пяти целых потертых кругля-шей, десятка резаных и одного золотого с корявым ликом византийского императора, денежных средств в копилке катастрофически не оказалось. Зато полным полно всякой всячины, имеющей свою цену на здешних торжищах, как то: рухлядь беличья и кунья, железки какие-то, типа пряжек и заколок из меди, костяные гребни для волос, цветные стекляшки с аккуратными сквозными дыроч-ками и даже увесистый восковой шарик размеров с гандбольный мяч. Чего-то подобного я, в сущности, и ожидал, потому расстроился не сильно. Все это добро при желании легко сбывается на рынке и превращается в полновесные деньги, а если припрет, то используется в хозяйстве или выменивается на другой товар. — Это что — жемчуг? — спрашиваю, заметив на ладони товарища молочно-белые ядрышки вели-чиной с мелкую горошину. — Ага, речной, двинский. Дешевле морского, но тоже красивый. Тут его на запястный браслетец хватит. А это, гляди, какой-то умелец оставил… — Голец подносит ближе ко мне раскрытую ла-донь с торчащей на ней искусно вырезанной фигуркой рогатого лося. — Косторез постарался. Тонкая работа и стоит немало. Он даже не представляет сколько бы стоила эта вещица в любом из антикварных салонов лет эдак через тысячу. Да не в серебре и злате, а в бумажных долларах… — Ты ручонки-то прибери, — говорю, когда мне становится понятен примерный объем вырученного в первый день. — Я часть вечером Диканю снесу, ему жинку врачевать да и самого себя поправлять надо. Реабилитация штука дорогая. — Снеси, — милостиво разрешает Голец. Бросает костяного лося обратно в короб поверх других сокровищ и зачем-то трет ладони, будто стряхивает что-то. На простоватом лице появляется тень сомнения, вижу как прячет, готовый выплеснуться насущный вопрос. — Не беспокойся, каждый, кто помогал, получит свою долю через четыре седмицы, когда месяц отработаем. Не раньше. Голец согласно кивает. А что ему еще делать как не согласиться? Понимает, что на полученную ежедневную выручку требуется закупать товары на следующие дни и так до бесконечности. Чистого навара будет оседать в разы меньше регулярного прибытка, но бизнес есть бизнес… — Неужели ты доверяешь ему? — неожиданно спрашивает Голец, придирчиво наблюдая как я закрываю хлипенький короб на веревочный "замок". — Кому? — Яромиру этому… Думаешь, он так и будет подносить плошки всякому сброду? Ведь он тать, душегуб! В нем волчья суть… — Да и мы с тобой не свинопасы, брат Голец. Или забыл как по лесам шастал? У нас с тобой суть какая? Прямого взгляда Голец не выдерживает, смущенно отворачивается. — Тебя на лихой промысел голод с нуждой подтолкнули, а его безнадега и утерянный смысл жизни. Это не оправдание, это — горькая явь, братан… Доверяю, он богами поклялся. — Ну раз богами, тогда да… — кивает. — А с Младой у тебя как? — Просто замечательно. А что? — За себя брать станешь? — Не знаю пока… не собирался вроде… посмотрим… Я реально не знаю. Положение гражданского мужа меня ни разу не смущает, но вот что удивительно — совесть гложет. Ни разу со мной не было, чтоб себя из за бабы виноватым чувствовал. В моем мире мне от женщин было нужно совсем не многое, а им от меня еще меньше к нашему обо-юдному удовлетворению… — Значит, как надоест, дай знать, я ее в княжий терем пристрою, а тебе другую девку приведу не хуже… — без тени ехидства заявляет Голец, истолковав мою нерешительность по своему разумению. Чему тут удивляться? Верный пацан хочет угодить старшему товарищу, как лучше хочет, наивно полагая, что я сладострастный охотник до беспорядочных половых связей. Жизнь подле бояр-ских теремов наложила свой низменный отпечаток на неокрепшую психику вихрастого отрока, на-гляделся там непотребства… — Не надо, братан, — решительно отвергаю неожиданное предложение. — Я тебе не озабоченный папик, а Млада не дворовая давалка, к тому же, по ходу, она меня любит. — А ты ее? — Говорил же уже — не знаю я. Мне с ней хорошо, вот и вся басня. В обиду ее не дам, это уж точно. Я жалую приятелю самый строгий взгляд, на какой был способен. — Понял… батька, — уважительно произносит Голец, вдруг вспомнив субординацию. — Ладно, проехали, — говорю. — Ты сам-то как с Вешней? Когда свадьбу наметил? — По весне, — не очень-то весело отвечает Голец. — С корчмарем вроде сговорились. Собираю свадебные дары, да боюсь — надорвусь. Понятное дело. Владелец корчмы у причалов, судя по бывалой роже, за просто так дочурку никому не отдаст, но и со своей стороны приданого не зажмет. — Что, много просит? — интересуюсь, взглянув на Гольцову грустную физиономию. — Много, — вздыхает влюбленный отрок. Я вызываюсь перетереть с "коллегой по цеху", чтоб не слишком лютовал и не требовал с же-ниха лишнего, но Голец наотрез отказывается от такого рода помощи. Говорит, что сам разберется. Я больше не лезу, но внутри себя делаю памятную зарубку слегка увеличить долю паренька с доходов корчмы. Полезный паренек, преданный, вдруг и вправду не осилит сбор свадебной дани, глупостей наделает… — Вот и чудно, — произношу нарочито жизнерадостно, — Погуляем, значит! Если в поход уйти не успеем, — добавляю задумчиво. — Не успеешь, — уверенно обрубает шустрый подручный боярина Дрозда. — Князь Тур обещал Рогволду поддержку войском и лодиями. Глыбе поручено за зиму построить еще столько же, а боярам собирать все годные лодии по полоцким весям и городам. Дрозд считает, что пойдут поздней весной, когда соберут четыре десятка полных лодий. Я произвожу губами мелодичный, короткий высвист. Ай да Рогволд! Не знает он… дуру загнал, вече приплел… Видимо, дивно опохмелились с братцем опосля моего пира, решили весь мир захватить что ли? Сорок кораблей с десантом не шутки. Это почти четверть той армии, что вел к Царьграду Великий князь киевский Игорь Рюрикович. Бедным куршам мало точно не покажется. — Откуда ж князь возьмет столько воинов? Помнится, в Вирове дружину набирали абы из кого… — Уже послали гонцов кинуть клич у варягов и вендов, Рогволд с Ингорем, как встанут реки, отправятся в полюдье, будут звать мужей и отроков в войско. Голец добавляет, будто князь также надеется, что с приходом весны вернется из Киева Рагдай с четырьмя сотнями дружины закаленной в боях с болгарами, а это уже реальная и очень грозная си-ла… Беспощадная машина по изъятию у чужеземного населения изрядной части нажитого непосиль-ным трудом добра. Я прошу Гольца проводить меня до лодейного двора, он охотно соглашается и мы вдвоем то-паем через посад по залитым бархатным августовским солнышком пыльным дорогам. — Дрозд просил узнать когда начнешь собирать метатель огненного зелья? — Как только, так сразу, — отвечаю уклончиво, так как даже понятия не имею с чего начать. Но начинать, видимо, все же придется, настырный Рогволд не позволит себе упустить шанс обзавестись "сверхоружием" на горе всем врагам. — Думаю, Дербень согласится тебе помочь. — Не знаю такого. — Зато я знаю. Живет за торгом, по соседству с Варшем-ковалем. Лучше всех в Полоцке варит горючий жир для светильников, умеет смешивать смолы. Полагаю, будет полезен, но решать тебе. Я хлопаю товарища по плечу, выражая тем самым свою благодарность. — Это весьма кстати, друг мой! Мне бы еще путного бондаря и кузнеца смекалистого, чтоб понял, чего я от него хочу. — Бондарь в Полоцке один — Пяташ, когда Виров под боком, нет нужды делать бочки всем поголовно. Пяташ сам вировский, так что справится. Кузнецы здесь все хорошие, к Варшу обратись, когда до Дербеня пойдешь, не откажет. Не откажет, как пить дать, ведь у меня княжеская индульгенция на привлечение к обществен-но полезному труду любого здешнего умельца. За Рогволдов счет, разумеется… — Надо бы к зиме жилой пристрой к корчме сварганить да клеть попросторнее для припасов, — делюсь с моим попутчиком прикидками на ближайшее будущее. — Расширяться, стало быть, намере-ваюсь. — Дело хорошее, только Глыбу постарайся не привлекать, князь не поймет. — Я и не собирался, сами сляпаем, — беспечно машу лапой, словно всю жизнь занимался одним строительством. — Яму вырыл, четыре венца накатил, крышу настелил, вот тебе и жилье. Дешево и сердито, мы не бояре. Самим жить или постояльцем сдавать сгодится вполне. А из похода вернусь, можно и об усадьбе подумать, тут пустырек один есть… Однако разболтался… Уйти в поход еще не значит вернуться. Мне бы Мишу отыскать под шумок, если живой он еще, а не о собственном тереме мечтать… Я затыкаюсь и кошусь на спутника, но Голец моей осечки не замечает, вместе со мной проходит в ворота лодейного двора отгороженного от любопытствующих граждан защитной стеной и сразу же умудряется пропасть из виду, затерявшись среди гриди и мастеровых. Надо сказать, работают Глыбины мастера с опережением графика месяца на два, не меньше, ибо яростно впахивают как многократные победители социалистических соревнований, а два приданных для охраны труда дружинных десятка им посильно подсобляют. Шесть из восьми лодий, практически, готовы к спуску на воду. У двух последних не хватает лишь мачт и все восемь нуждаются в оснащении такелажем, но это вопрос одной недели. Тюки со свертками грубой ткани для парусов и палубных тентов сложены под навесом рядом с бухтами просмоленных канатов и веревья различной толщины. Там же стоят четыре огромные бочки со смолой для финальной обработки ко-рабельных корпусов. В общем, осталась сущая ерунда. Выкрашенные черным рогатые турьи головы украшают носы боевых лодок и этот вид нравится мне гораздо больше, чем прежние, с зубастыми лебедиными клювами. Весь набор весел, незначительно различающихся по длине, готов и сложен у подножия угловой башенки, ждет своего часа. Красота да и только! У меня рождается законный вопрос, вернее — два: куда Рогволд станет прятать снятые со ста-пелей корабли? Ведь он так не хотел, чтобы про их строительство знали все кому не лень, ажно крепостицу вокруг верфи воздвиг. И где Глыба возьмет лес пригодный для строительства дополнительных лодий? Вопросы как родились, так и зачахли. Не мое это дело за князя проблемы решать, у него голова на плечах не только, чтоб в нее пиво заливать, вот пущай и думает. Советники, опять же, подскажут, если спросить пожелает, их у него как у дурака махорки. За старшего на верфях сегодня Сологуб. Молодой княжич отсутствует по уважительной причине — провожает родного дядю в обратный путь до Турова. Не машет вослед заплаканным платочком, а по-серьезному сопровождает до половины дневного перехода, чтобы к сумеркам успеть вернуться. Ольдар хоть уже и воин, а все же еще пацан зеленый, поэтому отец его одного не отпустил — с ним поехал и Ингоря прихватил. И сотню гриди. Косточки поразмять да накопленный жирок в седле подрастрясти. Вечером добрую треть вчерашней выручки отношу Диканю. Посидели с ним на крылечке, медку жиденького хряпнули. Я рассказал ему как прошел пир, поделился планами, а заодно испросил дозволения у законного владельца недвижимости на строительство жилого и хозяйственного приделов. Кроме разрешения на перепланировку, получаю добрый совет по возможности придерживать серебро, чтобы иметь накопления "на всякий случай". Собственно, именно так я и подумывал поступить. С купцами без звонкой монеты вряд ли получится, а вот с рыбаками, охотниками, пиво-варами и прочими "натуралами" сгодится расчет стеклянными бусами, медными побрякушками и мехами. Мы с Диканем сердечно друг друга благодарим, прощаемся как близкие родственники. Я воз-вращаюсь в корчму, где один за другим случаются два достойных упоминания события. Сначала, по просьбе Младины отгородившись от галдящего трапезного зала дверью нашей "спальни", я принимаю подарок. Это светло-коричневой свиной кожи перевязь-портупея шириной в три пальца, с креплениями к боевому поясу в виде плоских колец. На перевязи присутствуют четыре отделения для метательных ножей спереди и еще одно сзади. Ножички тоже в наличии. Пять отлично сделанных обоюдоострых, узких клинков без рукоятки длиной с ладонь и выемкой-крючком в тыльной части, чтобы легче вытаскивались из кармашка, а также из поверженного тела. Дар речи у меня исчезает напрочь. Эта снаряга стоит весьма приличных денег, особенно ножики, уж больно ладные, уверен, швыряются они так же как выглядят. На возникший в моих глазах безмолвный вопрос Младина объясняет, мол, подарок этот не столько от нее, сколько от боярыни вировской Любославы за добрую службу. Саму перевязь доделать не успели, ее доводил до ума местный мастер, потому и задержалась с вручением. Не откладывая примерку, тут же снимаю с себя пояс с мечом и ножом, прилаживаю на него портупею. Пробую по очереди вытаскивать метательные ножи, расположенные в тесных чехольчиках на ремне под сильным углом пяткой вниз для удобства быстрого извлечения. Что сказать? Быст-ро и удобно, то, что надо, короче… Увешенный оружием вываливаюсь в зал покрасоваться. Перевязь при движении слегка поскрипывает, но дискомфорта это у меня не вызывает ровно никакого — со временем кожа притрется и станет мягче. А вот шумное поведение четверки нетрезвых типов за столом у левой стены действительно напрягает. На моих глазах обросшие давно нечесаной волосней парни докапываются до Яромира, в грубой форме требуют принести пива в долг, обещают вырвать длинные ноги, если откажет. Рослый лютич десятка не хлипкого, спокойным голосом посылает их к хозяину, ко мне, то бишь… Внимание парней тут же переключается на занимающего противоположный конец стола мужичка лет пятидесяти, сидящему в компании белобрысого недоросля перед обильным ужином. Возбужденная компания орет в четыре горла и разобрать конкретику невозможно. Дядька им не отвечает, медленно опускает руку под стол. Интересно, нож у него там или топор? Определенно назревает конфликт. Этим, судя по всему, уже нечем оплатить приятное времяпрепровождение, так что самая пора проверить ножички в деле. Метательный нож плавно выходит из гнезда как яичко из куриной гузки, я подбрасываю его на ладони и с силой всаживаю в бревенчатую стену трапезного зала корчмы. Совершив незаметный глазу полет до ближайшего препятствия, короткий клинок на треть своей длины вонзается вдоль волокон застарелой древесины как шило сапожника в кожаный каблук. Аккурат у правой щеки самого горластого хулигана. Внезапно выросшая в непосредственной близости от драгоценной части тела острая железяка заставляет бузатера перейти к поискам посмевшего ее кинуть. Я и не думаю скрываться от праведного гнева. С трудом сдерживая довольную ухмылку (ножик в деле оказался просто отличным) я прошу прощения за проделку у невольных свидетелей в лице двух десятков вечерних посетителей и отправляюсь вытаскивать из стены свое имущество. При виде перетянутого боевыми ремнями, вооруженного мечом незнакомца с нехорошим взором, парни напружиниваются. Ничего опасного в них я не вижу, обычная рыночная шпана, но рожи не примелькавшиеся, чужие. Заводила с торчащими вперед как у мерина верхними зубами довольно в грубой форме начинает выяснять какого-такого я здесь ножами расшвырялся. Я спокойно предлагаю им расплатиться и дуть на свежий воздух, пока я каждого из них не утяжелил вот на такую штуку и делаю красноречивый взмах подаренным ножом перед собой. — А ты кто такой? — с наглым вызовом вопрошает Зубастик, выпрямляясь во весь отнюдь не гигантский рост. — Я — князь корчмы, а это моя дружина, — я указываю пяткой ножа на приблизившихся Лба и Яромира. — Ты присядь, разрешаю отвечать с места. — Мы за все платили вперед и ничего тебе не должны! — уже не так борзо заявляет горлопан, плюхнувшись на задницу. — Так ли это, Яромир? — Не успели задолжать, — дает оправдательные показания мой новый помощник. — Ну тогда пошли вон отсюда, еще раз заявитесь — надену на вертел, поджарю хорошенько и подам к столу с яблоком во рту. Не верите? Поверили. Ни единого меча у них при себе нет, а у нас на троих целых два. Лоб еще и копье прихватил. Осталось без лишних вопросов ретироваться, что задиристая компания без особой спешки и делает. Я еще раз напоминаю своим о сугубо мирном статусе нашей корчмы. Хочется пошуметь и побалагурить — пожалуйста, а вот любителей позадирать других сразу в шею без всяких соплей. Пар-ни расходятся по делам, мне лежит путь на двор — хочется испытать весь метательный боезапас в ме-нее людной обстановке. — Неплохой бросок! — доносится одобрительное замечание с дальнего края стола от несостоявшихся терпил залетных дебоширов. — Самому понравилось, — отвечаю без преувеличения и внимательно приглядываюсь к автору фразы. Мужичок не похож ни на ремесленника, ни на торговца, пацан тем более. Оба кучерявые как породистые пудели, лица круглые, глаза светлые, не в смысле цвета, цвет у них — голубой, а в смысле таимого внутри головной кости интеллекта. Одежка проще некуда, зато добротная, удобная для дальнего путешествия. Штаны и обувка выпачкана пылью дорог, кое где буреет пятнами засохшей грязи. Возле ног пожилого лежит тощий вещмешок на полуистлевшей лямке. Интересные субъекты. Что-то толкает меня исполнить долг перед Дроздом и подсесть на сво-бодное место к любопытной парочке — вдруг чего полезного поведают? — Издалека пожаловали, любезный? — закидываю удочку, взмахом руки подзывая Яромира с просьбой принести чего-нибудь пожевать и смочить горло. — С Киева, — отвечает старшой, подкрепляя слова прямым, открытым взглядом. Хм, вот так удача, пока мне определенно везет. Теперь надо аккуратно постараться их разговорить. — Не очень близкий путь, — замечаю участливо. — А в Полоцк надолго? Синие очи мужичка прищуриваются, выражая немой вопрос — а тебе что за дело? Однако вслух он ничего не произносит, подносит к дырке в бороде кубок с пивом и начинает неспешно хлебать. — Я почему спрашиваю — хочется узнать как часто столь покладистые гости смогут посещать мою корчму, — произношу с обезоруживающей улыбкой. — Как ты, должно быть, уже слышал, я в от-вете за этот скромный причал для голодных и жаждущих. Кормить, поить и защищать — моя прямая обязанность. В Полоцке меня называют Стяром, в следующий раз скажете, что от меня и Яромир много не возьмет. Мужик от своей посуды так и не отрывается. Пацанчик тоже какой-то грустный… — Не буду мешать, — подвожу я неутешительный итог своим потугам зацепиться языками с не-многословными посетителями. — Все, что принес Яромир — за мой счет, угощайтесь. Я поднимаюсь с намерением все же попасть на воздух за пределами душной корчмы. Надо бы окошек побольше в стенах прорубить да слюдой затянуть, да чтоб открывались… — Погоди, Стяр! — слышу поспешный оклик. — Вижу, человек ты в Полоцке уважаемый. Помоги Юрку пристроить, век признателен буду. Меня как кипятком — Юрку? Юру, Юрия, значит? В кои-то веки нормальное греческое имя, как большинство в моем времени. Сотни мыслей одна другой фантастичнее сталкиваются в мозгу. На греков не тянут, базарят по-нашему без акцента. Христианской веры ребята? Тоже нет — у старшего на шее и рукавах обереги явно языческого толка, у молодого на шее шнурок с какой-то фигуркой вместо крестика. Лазутчики? Вряд ли, только что сами себя выдали. Такие же как я перемещенные из более позднего времени? С тщательно скрываемым возбуждением, снова опускаюсь на лавку. — Куда нужно пристроить Юрия? — спрашиваю, глядя на зардевшегося юнца. — Не Юрий он. Юрок. Юркий, значит. Юрка. Сын он мне. А сам я — Вован. Свое имя он произносит с ударением на первый слог. Жаль, хороший бы вышел дуэт — Вован и Юрка…

Глава семнадцатая

Почему-то именно с этого дня я начинаю вести счет наиболее знаменательным событиям в моей неспокойной жизни в Древней Руси. Как будто само мое здесь появление, перевоплощение из рэкетирского бригадира в лесного разбойника, затем в княжеского дружинника и корчмаря — не в счет. Как показало дальнейшее развитие, действительно, все, что я успел пережить и испытать — только робкие цветочки в преддверии жирного урожая ягод.

Одна из таких вот воображаемых ягодок сорвалась с тяжелой ветки и упала в мое лукошко при встрече с Вованом и Юрком. История их не слишком оригинальна, но все же достаточно интересна для досужего слушателя.

Итак, жила-была в Киеве семья. Сам Вован с жинкой и трое деток, кроме старшенького Юрка еще две девки. Была четвертая да померла двух лет от роду. Глава семейства собственным батькой с юных лет был обучен скорняжить. Все же — ремесленник, ошибся я поначалу, поди их разбери, один в лохмотьях бродит, а руки золотые, такие вещи из лозы плетет — ахнешь, другой разоденется как боярин, спросишь — подмастерье красильщика тканей. Мог Вован смастерить любую обувку, пошить куртку или боевой кожух из нескольких слоев дубленой кожи, починял конские сбруи и бычьи упряжи, но особливо ладно получались у него воинские пояса и перевязи, типа той, что через Младу прислала мне Любослава. Мою он, кстати, оценил очень положительно.

Так вот и жили, мамка с дочками по хозяйству, папка кожи и меху сшивал, сына к ремеслу приучал. Ремеслишко не пыльное и не грязное. Вострый скорняжный ножик, набор шилец, заклепочный молоток, иголки, нитка посуровее, острый глаз да крепкие пальцы, вот и все, чем должен обладить мастер.

От нехватки заказов не страдали, народу в Киеве много, почитай каждый день кто-то да придет на поклон к искуснику. Не голодали и не бедствовали, обитали не в землянке сырой, а в рубленой хате с тесовыми полами и крышей. Даже когда к городу подступили жадные степняцкие стаи, Вован не прекратил работу. Чего не скажешь о Юрке. Сорванец целыми днями пропадал в объятом ужасом городе, по приказу княгини Ольги он вместе с такими же малолетними дружками толкался на крепостных стенах, дабы визуально увеличить число защитников. Печенегу ведь издалека не видно — пацанье это или настоящие вои в шлемах да с копьями. Обложили их тогда наглухо — птица не вылетит. Брать крепкие и высокие городские стены штурмом наивные степняки не умеют, а вот голодом заморить — это завсегда. Слишком кусок лакомый. И быть бы настоящей беде, кабы не тот же Юрок со своим корешками. Вернее, один из его друзей — смугловатый мальчонка печенежских кровей. Святослав привез его из похода еще совсем мелким да так и оставил при княжьем тереме. Поговаривали, что сын какого-то степного кагана да никто не проверял.

В общем, надумали пацаны печенежка этого за подмогой слать. Он переоделся погрязнее, взял в руки уздечку, выполз из осажденного Киева и пошел через вражеский стан, типа коня потерял, не видел ли кто? Коня не видели, а вот пинка дали, чтоб не канючил и не шлялся под стрелами, изредка летящими с высоких городских стен. За своего приняли, а как не принять, печенег же. Пацан у всех на виду дошел до Днепра, бултых в воду и на тот берег. Смекнули печенеги, что их обхитрили, сотню лучников согнали, и если б не плавал мальчуган как судак — пришлось бы Киеву очень худо. И ему тоже… А так, малец речку переплыл, подмогу привел, город спас. Святослав ему потом хотел орден вручить, да не придумали еще ни медалей, ни орденов. Перед дружиной князь снял с пояса нож и подарил смелому печенежку за заслуги перед отечеством. Юрку и остальным ничего не подарили — на словах посбасибкались.

С возвращением Святослава из Болгарии отбою от заказчиков не стало вовсе. Дружинному люду требовалась починка старой амуниции, переделка добытой в бою, изготовление новой и все это срочнее срочного. Завалился Вован работой по самые уши.

Однажды утром пришли два варяга. Важные такие, в одеждах добрых. Приволокли целый тюк ремней с мертвых печенегов снятых, во вторсырье, значит, а для себя просили широкие пояса сварганить с сумками, подробно рассказали какие хотят. Вован их честно предупредил — не быстро, дескать. Спорить не стали, сделаешь как сделаешь и ушли. Через шесть дней приперся наглого виду, шустрый холопчик и стал требовать готовые пояса своих хозяев. Вован ему вежливо объяснил: не закончил, мол, так тот начал угрожать. Тогда скорняк взял назойливого гостя за шкирку и вышвырнул с подворья. Вечером тот вернулся с двумя дружками, в руках — дубинки. Дубинки дубинками, так и Вован не из утиного дерьма слеплен — копьецо достал. Обращаться с копьем он умел, сказались трудное детство и лихая юность. Короче, пришпилил Вован у себя на дворе тех резвых ребят. Одного, так уж вышло — наглушняк, другому мясо попортил. А что же третий? Третьего завалил Юрок — топорик в шею вогнал. Не смотреть же молодому со стороны как родного отца трое метелят.

Потом был суд. Варяги те оказались уважаемыми людьми из старшей дружины боярина-воеводы Свенельда. Своего холопа один из них прислал всего лишь поинтересоваться как долго еще будет Вован тачать пояса. Видимо, важность хозяина передалась и рабу. Перегнул палку паршивец…

По причине чрезвычайной занятости Святослава, он как раз уехал договариваться с печенегами, суд правил тиун Великой княгини Ситень.

Холопу на свободного человека руку поднять, не говоря о дубине — до казни дойти может. Но, поскольку, зачинщик драки уже казнен ответчиком, то и взятки с него гладки. Чего не скажешь об убивце. Налицо превышение мер самообороны. Убил — плати. Холоп чужой, за него тоже плачено. Варяг еще тот знатный оскорбился, говорил, что сильно на тех рабов в свое время потратился, к тому же, третий, похоже, останется калекой. Врал, скорее всего, но Ситень ему поверил, слишком велик в Киеве авторитет воеводы Свенельда — присудил за троих виру серебром или эквивалентным товаром. Чтоб отдать сей штраф, Вовану придется трудиться не покладая рук около года, при этом не есть и не пить, что привело бы к неминуемой смерти всей его семьи. Дороговато обошлись скорняку чужие дурные холопы.