Кобра

– Что ты имеешь в виду?

– Я надеюсь ты сидишь? Клер узнала Эдисона не только потому, что видела его в парке с Дондеро, – она зналаего. Только она не сообразила этого до несколько часов назад. Он хотел,чтобы она узнала его, поэтому-то он все и подготовил. Ему нужна была публика, которая бы им восхищалась, хотя бы на несколько минут.

– О чем ты говоришь?

– Помнишь, Клер сказала, что он выглядел почти знакомым, потому что у него правильное красивое лицо?

– Да.

– Так вот, дело не только в этом. Он выглядел знакомым потому, что она видела его раньше. В Нью-Йорке, в своем агентстве, в барах и клубах, где бывают люди из рекламного бизнеса. Видела его и не видела, потому что тогда он был никто. В очках, как у сельского сантехника, сутулый, тихий, поденщик. Его имя – Том Алва. Он мелкий внештатный художник по проектам, который делает скучную работу с мелкими клиентами.

– Алва?

Малчек устало произнес имя по буквам.

– Но почему тогда он просто не… – начал Реддесдэйл.

– Из-за меня, – прервал его Малчек. – Из-за того, что я влез в это дело и поиздевался над ним. Это его достало. Кто-то над ним смеется, кто-то его унижает. Он очень ревностно относится к своей репутации убийцы. Клер была для него опасна вдвойне, потому что, если она когда-либо видела его в Нью-Йорке и сложила вместе два и два, – он был бы обложен с двух сторон.

– Господи!

– Знаю. Мне следовало оставить ее в больших красных руках Халливелла. Тем не менее дай эту информацию в газеты, хорошо? Это снимет ее с крючка, после этого она уже не может причинить ему вреда. По поводу меня скажи, что я мертв. Это должно вывести нас из-под удара. Когда он будет у тебя в руках, мы вернемся и она выступит свидетелем по делу Дондеро, если тебе понадобится. Но мне почему-то кажется, что на него повесят дела покрупнее. Видит Бог, тебе не должно потребоваться много времени, чтобы найти его теперь, обладая всей информацией.

– Наверно, нет. Как я буду…

– Я свяжусь с тобой сам. Давай просто договоримся, что Клер где-то в безопасности и покончим с этим.

– Майк…

Ему внезапно захотелось обратно в комнату, увидеть, проснулась ли она, убедиться, что она существует в реальности.

Он быстрым движением повесил трубку и уставился на скрученный пластмассовый шнур, закручивающийся все туже и туже в темноте. Где-то прокричала сова, и захлопали быстрые крылья.

Что если Эдисон вернулся в Пауковые Луга как раз вовремя, чтобы увидеть, как они уезжают из дома? Что, если он сейчас где-то рядом?

Он захлопнул дверь телефонной кабины и зашагал, хрустя по камням рядом с дорожкой, затем перешел на траву. Обойдя здание мотеля, он осмотрел стоянку. «Кугаров» на ней не было, и у Эдисона не хватило бы времени, чтобы что-то предпринять, и Малчек был уверен, что никакие автомобили за ними не следовали. Клер назвалась вымышленным именем, и их комнату не было видно с дороги. Главное шоссе было в шести милях, и у них было не больше причин свернуть именно здесь, чем где-либо еще. Пока все шло хорошо, Малчек был в этом уверен.

Когда он повернул ключ в замке и неслышно проскользнул в дверь, Клер не спала и ждала, свернувшись клубком в единственном кресле. Ее глаза были широко открыты в пустоту. Он захлопнул за собой дверь и щелкнул замком.

– Мне нужно было сказать им об Алве. Я не хотел тебя будить.

Она все так же молча смотрела на него.

– Пока мы в порядке. Я проверил. Это лишь дело времени, пока его схватят. Все будет кончено… – Он не мог произнести вслух слова. – Мы… я и ты…

Потом он перестал стараться и просто смотрел на нее.

Клер чувствовала, как будто она утопает в темноте. Она пришла в ужас, когда, проснувшись, обнаружила, что Майка нет. Ей казалось, что она просидела в кресле несколько часов, ожидая, когда он, наконец, появится в дверном проеме. Живой, настоящий, вернется, чтобы без слов на нее смотреть. На его щеке белел пластырь. Черты лица были слегка освещены тусклым отсветом снаружи. Вся его фигура была прямой и надежной, как меч между ней и окружающим миром.

– О, Майк…

Она бросилась к нему в стремительном порыве, который не могла, не хотела сдержать. Рот Майка прижался к ее губам, и они раскрылись от его нетерпеливого желания. Он не мог больше удерживать свои руки, не мог не касаться ее, всей, быстро и жарко. Наконец, после стольких дней и ночей притворства, он сжимал ее в своих объятиях. Клер растворилась в нем, прижимаясь к нему, чувствуя острые кости его бедер, тугие мускулы его ног, поднимающееся в его теле желание.

Малчек начал говорить с ней, не в силах остановиться. Молчаливый мужчина, замкнутый и скрытный, вдруг широко раскрылся перед ней. И Клер дала ему то нежное и любящее молчание, в котором он так нуждался, отвечая ему только языком тела.

Он отнес ее на кровать и раздел, словно неожиданный подарок. Он ласкал ее грудь, его язык прикасался к ее шее и животу, наконец его руки скользнули между ее ног, длинные тонкие пальцы погрузились во влажную теплоту. Она распускалась навстречу будто цветок, ноги и рот – как лепестки. Ее руки настойчиво двигались в нетерпении обладать им и узнать его. Его твердые плечи, позвоночник, теплый атлас его живота и его жар, который двигался сквозь ее ищущие руки подобно нетерпеливому слепому животному в поисках дома.

Она приняла его тело в свое и обняла, поднимая бедра, чтобы ответить на его толчок своим, а потом опять и опять. Он бешено двигался внутри нее бьющим бархатным молотом, узкой рыбой, ныряющей в серебряное море, сначала в глубину, а затем все выше и выше.

Наконец они оба простонали в темноте долгим открытым вздохом освобождения от самих себя. Свет он неоновой рекламы падал на них разноцветными пятнами, когда они лежали рядом, почти не решаясь поверить в то, что двери между ними открылись навсегда.

Перед самой зарей, когда Клер мирно спала на его плече, боль от раны разбудила Малчека. Он лежал без движения и терпел, не желая беспокоить Клер.

«Внезапно жизнь становится простой, – решил он. – Все те другие дороги. Все другие пути, и вот, оказывается, куда я шел все это время. Я не мог свернуть, и не стоило даже пробовать».

Он смотрел, как свет от мигающей лампы рекламы дрожит на потолке. Было бы здорово, если бы это что-то значило. Возможно, пульсирующий свет посылал ему закодированное сообщение, которое он не мог прочитать.

Белый, оранжевый. Белый, белый, оранжевый, белый.

Шифры, которым научил меня отец.

И усталость сломала последний барьер. Теперь, после стольких лет, он признался себе в том, что эта последняя пустота остается в нем и никогда уже не будет заполнена снова. Слезы медленно и горячо бежали по его щекам: он беззвучно оплакивал смерть своего отца. Ушедшего прежде, чем Малчек смог попросить прощения. Мертвого уже тогда, когда он убивал во Вьетнаме.

Еще одна дорога, которая окончилась много лет назад.