Я на старом диване.Летний полдень. Окно.А на досках охряныхСветовое пятно.Жар кипящего зноя,Горячи сквозняки.Город мал ещё, строят —Краны, грузовики,Загорелые людиЗа заборами зон…В город ходят верблюды,Травят первый газон…Пахнет новой дорогой —К коммунизму близки!Из окна новостройки —Каспий, небо, пески.Новоселье справляютНа вечерней заре,И столы расставляют,Сообща, во дворе.Двери не запирают —Здесь пока не крадут.Место кажется раем,Даже смерти не ждут.Здесь до старости долго,Здесь прощают долги.А на кладбище толькоДва десятка могил…
2
Нет за окнами снега —Не дожил до утра.Хорошо я побегал,Накатался вчера.Мама градусник тычет:«Ели в
садике снег?!»Нам опять на больничный,Значит, дело к весне.Папа бреется в ванной,По приёмнику гимн.Вкусно пахнет блинамиНежный кухонный дым…Книги на этажерке,Круглый стол, абажур,Постигая движенье,На диване сижу.
3
Я на старом диване.Летний вечер. Окно.У сестрёнки – свиданье,Брат с друзьями – в кино.А из парка, от моря,Наплывая, как бриз,Бормотанье актёров,Щебетанье актрис:В Летнем кинотеатреНовый фильм – «Фантомас».Я завидую брату.Мне ещё в первый класс.
«Дорогая столица…»
Дорогая столица,Воплощение сна! —Я не мог окрылиться —Не такой тебя знал.Тут сподручней крутиться,Тут нельзя созерцать.Дорогая столица,Тут влюбиться нельзя.Милицейские «чистки» —Этот город не звал.Всё решает прописка:«Где прописан?» —«Москва».Инфернальные дырыВездесущих метро —Наполняют пронырыГородское нутро:Мимы глухонемыеС проводками в ушах.В этом городе мимоВсе куда-то спешат.Полуспящие зомби,Как плоды колдовства…Этот город особый,Он не знает родства.Ты исполнена спеси —И толкают – «Беги!»И бандитские песни,И бандитский прикид.Стали вывески ярки,Начинают душить —Мировые стандартыНе для русской души.Ты же вытянешь жилы,Каждый день —На износ.Мы навеки чужие,Мы навеки поврозь.Нам с тобою не слиться,Нам сродниться – едва…Дорогая столица,Золотая Москва.
«Ах, Париж, мой Париж…»
Ах, Париж, мой Париж —Ты во мне от бульваров до крыш.Я приеду, однажды, потом,Без шарфа, нараспашку пальто.Ах, Париж… Часто вижу во сне:На Монмартре подтаявший снег,И спешат пешеходы твои,И картаво кричат воробьи…Ах, Париж, мой Париж —Нынче в листьях осенних горишь.В этот вечер, скучая под дождь,Ты меня представляешь и ждёшь…Ах, Париж – по открыткам, киноМы знакомы с тобою давно —Нас свели Ренуар и Дега.Ты узнаешь меня по стихам.Ах, Париж. «Прилетай, не грусти,Над каштанами вечер и тишь,Под каштанами – тени двоих…» —Мне звонили трамваи твои.Ах, Париж! Ах, Париж…Ты меня в огоньках раствори —Опьянев, я шепну, поклонясь:«Монпарнас, мой высокий Парнас…»Ах, Париж. Через несколько летЯ закончу последний куплет,И однажды укроюсь в землеВ одиноком своём корабле.И тогда, под последний портрет,Пусть напишут: «Последний ПОЭТ».Пусть добавят: «…влюблённый в Париж».Мой Париж, от бульваров до крыш.Башня и Нотр-Дам-де-Пари —Мы в разлуке. Но всё до поры:Шарф забуду, наброшу пальтоИ приеду. Однажды.Потом.
«Зимний вечер в незнакомой тихой Ялте…»
Зимний вечер в незнакомой тихой Ялте.Всё лениво – пешеходы, море, небо.Здесь была ты. Ты писала мне. А я-то —Всё талдычил про себя: увы, мол, не был.Я ночами всё тоскую о Париже,Хрипло кашлем подражая Жаку Брелю(Не пора ли сдать в ломбард коньки и лыжи,И усвоить, сколько будет мне в апреле?).Мне хотелось посетить и Копенгаген,Но сказал один бывалый – там, мол, сыро…Как назло – но есть хронический люмбаго,И в придачу – на прогулке просквозило.А ещё мечтал – московские метелиОсязать азартно южными щеками…Но в тепле постели воском мякнет тело,Тяжелея от вина, как будто камень.Может, утром, словно ставя всё на карту,Я, пробежку по двору явивши миру,Дом запру, соседям ключ: «Поехал в Ялту!» …Болен я. И денег нет. Костюм не стиран.
«В трёхдневный срок…»
В трёхдневный срокЗатосковал и слёг,И вверх лицом лежал и думал, думал —Что не успелВсего, чего хотел,Что не купил парадного костюма,Что видел свет —Два раза был в Москве,И видел эдельвейс в горах Кавказа.Но как поэт,И утешенья нет, —Париж не видел даже краем глаза…Я скверно жил —В разгулах и во лжи,И если пылью быть в грядущей жизни,ТЫ дай мне шанс —Я буду рад лежатьВ уютном переулочке Парижа.Но если ТЫС щемящей высотыМеня услышишь, то, в порядке бреда,Спешу сказать —Ты можешь наказатьМеня, создав невыездным поэтом…Я умер на четвёртый день.
«Я тебя узнаю сразу…»
Я
тебя узнаю сразу,Город имени чахотки.Чем притягиваешь души,Город памяти дождя?Я приму твою заразуДрагоценною находкой.Ты прими, отец угрюмый,Бесприютное дитя.Серый призрак ПетроградаБолен белыми ночами.Серым глазом косит в окнаУкрощённая Нева…Эти цепи и оградыГород с вечностью венчают.Никогда атлант не охнетИ не дрогнет сердце льва.
«И в день дождливый Страшного Суда…»
И в день дождливый Страшного Суда,Когда ни ты сюда, ни я отсюда,В простое самолёты, как в простуде,И мы болеем в наших городах,Разъединённых областью дождей,Откочевавшей из сырой Европы,И нас кропит водой высокой пробы,И заставляет жить среди людей,Хотя предлог давно уже подлог,Хотя давно – от времени отлёта —Мы в западне последнего отсчёта,И прячем письма в глубине берлог,И принимаем вечную осёдлость(Так загнан зверь и ждёт, когда охотникВзведёт курок…).Сыра погода, рокСуров,А Отче – аввэ! – строг…Но плачет он, читая пляс агоний,Казалось бы, надёжно скрытых строк.Но их стремленье жалость не догонит;Недопустимо Господу рыдать,Иначе – грядёт Потоп…А мир и так продрог;В такую сырость могут проржаветьИ поезда, и всё, что может ездить,Летать…О, жалость Божья! О, Господни слёзы! —Вселенской жалости томит неблагодать.…И нож не сможет вены переёрзать,И я останусь доживать и тлеть,И, медленно старея и скрипя,Жалеть.Что век, увы, по-прежнему железный,А человек – пытаться бесполезно —Не будет никогда летать.Тем паче – по сырой погоде.Лишь письма старые листать,На то и годенИ в день дождливый Страшного Суда…
Выдох
… и в атаке, и в любви выдох важнее вдоха…
Милорад Павич
«Завтра всё как вчера – это небо…»
Завтра всё как вчера – это небо, распятое рамой,И колодец двора с вечной сыростью ночью и днём,Подоконник, истёртый за годы моими локтями,Инвалидное кресло, и я, живший некогда в нём.Я родился таким — инвалидом, уродцем, убогим.Нелечимую немочь судьба мне в насмешку дала,Бесполезную ношу – тонки худосочные ноги.Как хотел я сменить их на два непорочных крыла!А внизу, как избушка Яги, на бревенчатых лапах,Голубятня стояла. И весь мой осознанный век,Круглый год, до зари, появлялся, в затасканной шляпе,Ненормальный хозяин —добряк по прозванию Швейк.И когда поднималось над городом мудрое Солнце,И стелило лучи или путалось в тучах кривых,Рассекая пространство, взлетали из глотки колодцаБелоснежные птицы — пернатый неистовый вихрь.Забывался хозяин в какой-то немыслимой пляске,И понятна была эта радость — щенячий восторг…Я писал кренделя у окна инвалидной коляской,А над дыркой двора кружевами был вышит простор.Как-то ночью сожгли голубятню дурные подростки,И чумазый хозяин вконец одурел и раскис:Он, скуля, ворошил обгорелые чёрные доски,Прижимая к груди тёплый уголь и трупики птиц…Небо стало пустым.Серой тряпкой уныло обвисло —Не касалось давно волшебство белоснежным пером…Я с постели уже не встаю.Дни, как чёрные числа,И кружит в небесах жирной копотью стая ворон.
«Зной на улице, пыль на стёклах…»
Зной на улице, пыль на стёклах,На столе – вместо пыли – снегБелой скатертью. Быть застольюИли пoминкам по весне?За портьерами – белый полдень,Раскалённая добелаПыль дорог. А на досках полаВьюга холоду намела.Созревает под самой крышейСнегИ падает с потолка,И, накинув пальто,Ты пишешь,Снег сметая, как пыль, с листа.Если вдруг тяжела погода,Там,Коль выйдешь ты, за стеной —Возвращаешься и уходишьВ этот метеомир иной.Снег стряхнув, поведя плечами,Ходишь, слушая хруст да скрип,И подолгу глядишь в молчаньиВ окна с наледью изнутри.Там – Геенна невыносима,В пепел крылья палит огнём.Выдыхаясь, теряя силы,Ангел бьётся в твоё окно.
«Осенний день яснее, но короче…»
Осенний день яснее, но короче.Сжимает сердце близость холодов,И белизна небесная – на клочья,На клочья – зелень бывшая садов.…Упасть листвой, безропотно, покорно,На самый тихий шёпот перейдя,И обратить былую крону в корниПод сирый плач казённого дождя…Под ранний вечер первый снег на плечиОпустится, как ранние цветы,Которые так просто искалечитьНеловким жестом, краем теплоты.…Залечь, как снег – без шороха и грома,Стыдливо скрыть неровности и грязь,Увековечить сумрачную дрёмуНадёжнее немыслимых лекарств…Но вдруг – весна. Ворвётся и сожжёт,Растопит белый сонный порошок.…Принять дурманной солнечной отравыИ лечь, как свежескошенные травы…Усталость жжётСильней вулканьей лавы.Устал.