Код Маннергейма

Поняв, что от иностранного коллеги так просто не избавишься, Николай решил провести для него маленькую экскурсию. По ходу он придумывал, кому бы сплавить шведа, но везде пустынно, как в Летнем саду — зимой. На первом этаже навстречу попалась Маргарита Оганесян. Перспектива приобщения шведа к редакционным делам ее не слишком обрадовала — хватало иных забот. Слушая Свенсона с вежливой улыбкой, она предложила выйти покурить во двор, видимо, как и Николай, пытаясь придумать, куда бы пристроить нежданного волонтера. Но происходящее на набережной тихой петербургской речки так их поразило, что на некоторое время они позабыли обо всем.

Масштабной и увлекательной получилась картина въезда во двор дирекции вице-губернаторского кортежа. То, что приехал именно вице-губернатор, выяснилось несколько позже. Сперва два больших черных джипа, грозно порыкивая и посверкивая проблесковыми маячками, модно укрепленными на бамперах, перекрыли движение по набережной, взяв въезд во двор в правильную «коробочку». Из подрулившего к крыльцу микроавтобуса посыпались охранники в темных костюмах — всего человек восемь. Энергично вращая короткостриженными головами, они внимательно осмотрелись. И только после этого, тяжело покачиваясь на мощных амортизаторах, во двор вполз бронированный «Мерседес». Охрана со всеми предосторожностями извлекла из сумрачного чрева автомобиля вице-губернатора Филиппова — лысеющего сорокалетнего толстячка в очках в золотой оправе от Картье. Стремительно преодолев несколько ступеней крыльца, охранники провели его в здание.

— Господи ты боже мой, — только и смогла ошарашенно произнести Оганесян.

— Профессионально работают, — заинтересованно отметил швед. — А в Петербурге всех вице-губернаторов так охраняют?

Николай извинился и отправился наверх, чтобы организовать запись интервью важного чинуши. На входе его угрюмо обшарил глазами один из филипповских охранников. «Ну и охрана у вицика — почти как у президента Путина, — изумился он, миновав еще одну парочку в темных, наглухо застегнутых, несмотря на жаркий день, пиджаках.

Похоже, непростой дяденька, этот вице-губернатор, ведающий городскими финансами».

Блестящая карьера Олега Филиппова началась еще в администрации Собчака. Этот «птенец Чубайсова гнезда», в то время как многие его приятели потянулись в Москву, где заняли солидные посты в руководстве страны, остался в родном городе и сохранял свое кресло вот уже при третьем губернаторе. Считалось, что он исполняет функции «серого» кардинала, присматривая за городской властью и контролируя экономические интересы московских петербуржцев. Поговаривали также, что ни один крупный проект с многомиллионными инвестициями, бесследно растворявшимися в пространстве и времени, оставляя городу наследство в виде полуразрушенного скелета дамбы или большой ямы на Лиговском проспекте у Московского вокзала стоимостью без малого сто миллионов долларов, не миновал ловких пальцев финансового престидижитатора.

Когда Николай, преодолев охранные препоны, добрался до «новостийного» этажа, «вицика» уже готовили к записи. Две дамы-гримерши старательно хлопотали вокруг него, пытаясь скрыть обильную испарину на лысине и убрать тональным кремом жирный блеск кожи. У открытой двери гримерки, кроме двух охранников, терпеливо ожидали один из директоров компании и Шаховцев, который укоризненно шепнул:

— Ну, где вы ходите?

— А я встречал его внизу, — беззастенчиво соврал Николай.

— А, это правильно. Проверьте, пожалуйста, все ли готово в студии для записи. Вопросы я буду задавать сам.

Да, не простой фигурой был Филиппов — кажется, даже губернатору не уделяли столько внимания. Но конфуза, как часто и случается в подобных ответственных ситуациях, избежать не удалось. Важных персон, приезжавших в дирекцию, часто снимали во время подготовки к интервью — проходы по коридорам, гримирование и прочие рабочие моменты. Из отснятого материала можно потом сделать небольшой видеоряд и использовать его в качестве подводки к интервью. Дежурный оператор Боря Горшков пристроился в дверях гримерки, выбирая наиболее выразительный ракурс. Филиппов, заметив в зеркальном отражении направленный на него объектив, дернулся и неожиданно тонким для своей комплекции голоском завизжал:

— Это зачем? Убрать немедленно. — В негодовании он сорвал гримировальный фартук, которым его заботливо укутали, и даже попытался вскочить, забыв, что сидит на специальном, высоком крутящемся стуле. «Вицик» потерял равновесие и с глухим стуком столкнувшихся бильярдных шаров приложился напудренным лбом к большому зеркалу. Покраснев от злости, он вовсе безобразно заверещал:

— Убрать немедленно этого х..! Охранники долбанные — я за что, б… вам деньги плачу?!

Тут же на Бориса навалилась парочка охранников. Шаховцев, извиняясь, пытался успокоить Филиппова. Наблюдать за продолжением чиновничьих безобразий Николай не стал. Заглянул в студию — там все приготовили к записи интервью — и, вернувшись к себе в комнатушку, обнаружил сидящую за его компьютером Анну.

— Привет, Коленька. — Она традиционно чмокнула его в щеку. — Поговорить бы. Пойдем в наш закуток?

— Там переполох, и Шаховцев может меня искать. Ну да ладно, пошли. Попросим барышень-редакторов позвонить в случае чего.

Заветную скамейку местные мальчишки для своих серьезных нужд — курения, выпивания и общения с подростками противоположного пола — уютно устроили в глухом закутке, образованном брандмауэрами дряхлых соседних домов. Старая, еще советских времен, с тяжелыми чугунными боковинами, сиденьем и спинкой из деревянных реек, покрытых толстым слоем масляной краски гнусно-синего цвета, скамейка наводила на мысль о нерушимости союза республик свободных, который она благополучно пережила.

Николай внимательно смотрел на Анну, сидевшую, как обычно, подложив под попку левую ладошку, и пытался понять, что с ней происходит. Анькины глаза — теплые ореховые миндалинки — накануне, когда она заезжала на залив, были потухшими и, казалось даже, изменили цвет, подернувшись пепельной дымкой. А сегодня — удивительное дело — они загадочно блестели и искрились легкой сумасшедшинкой, хотя поводов для печали прибавилось. «Черт их, женщин, разберет — что там у них внутри происходит». Николай давно убедился, что простая как палка мужская логика не в состоянии объяснить путаный и внезапный мир женских эмоций.

— Коленька, я хочу отсюда уехать навсегда, — Анна глубоко затянулась тоненькой сигареткой, — А с телевидения, я твердо решила, уйду. Я не борец за свободу слова, но так беззастенчиво врать, как заставили меня врать о Выборге, — нельзя, очень стыдно, — Ее щеки полыхнули гневным румянцем, — Если повсюду так — значит, журналистика не для меня. Ты, кстати, не знаешь подробностей, которые Шаховцев выкинул из моего сюжета. Эти… — она пыталась подобрать слово, — эти… скоты, они ведь знали о том, что может произойти, — было предупреждение, что замок заминирован. Просто чудо, что взрыва не случилось, — мне об этом один спецназовец рассказал. А… — она оборвала рассказ, махнув рукой, и столбик пепла упал на ее обтянутое джинсами колено и рассыпался, — что тут говорить! Ты все это лучше меня знаешь. Скажи — в чем я не права? — Это была привычная реакция на неоднократные попытки Николая объяснить ей, что у любой медали есть аверс и реверс и на всякую ситуацию можно взглянуть иначе.

— Бедненький мой ребенок. — Он попытался погладить ее по голове, но Анна строптиво отдернулась. — Это не высокомерная жалость, а сочувствие, — объяснил он терпеливо, — Если сейчас тобой руководит обида — вполне уместная и объяснимая, — то не стоит решать, пока она не уляжется. Обида плохой советчик, а на обиженных, как известно, воду возят.

— А если — нет? — почти с вызовом спросила она.

— Если нет, то, уж извини за занудство, нужно разделить: мухи отдельно — котлеты отдельно — эмиграцию и профессию. Ну что, занудствовать дальше? — он улыбнулся, пытаясь снять ненужный пафос.