Кодекс 632
Шрифт:
— Отчего же, — не сдавался Молиарти. — Лично мне оно вовсе не кажется таким уж нелогичным.
— Нельсон, мыс Ортегаль расположен в Галисии.
— Да, а Галисия тогда была испанской, значит, ваш географ утверждает, что Колумб родился в Испании.
— Но мыс Сан-Висенте находится на южной оконечности Португалии. Вы верно заметили, что испанский историк-националист мог объявить Колумба галисийцем. Но упоминание португальского мыса не позволяет рассматривать его слова в таком ключе. Вероятно, Роспиде знал нечто такое, чего не знаем мы. У Роспиде был друг-португалец по имени Афонсу де Дорнелаш, который, в свою очередь, близко знал историка
Собеседники сами не заметили, как дошли до часовни, величественного собора в миниатюре, еще одной страницы каменной книги Кинты.
Субботним утром Томаш появился на пороге дома в Сан-Жуан-ду-Эшторил с надеждой в сердце и букетом циний в руках. Скромные цветы раскрывали навстречу солнцу алые и желтые бутоны, обнажая белую сердцевину. В книге Констансы было сказано, что цинии означают: «Я в глубокой печали по поводу Вашего отсутствия», или, попросту говоря, «Я по тебе скучаю». К настроению Томаша это подходило как нельзя лучше. Но дверь ему открыла теща. Смерив зятя презрительным взглядом, та холодно сообщила, что Констансы нет дома.
— О! — только и сумел выговорить Норонья. — А когда ее можно будет застать?
— Я же сказала, ее нет дома, — повторила теща так, будто разговаривала с бестолковым соседским ребенком.
— А Маргарита?
— Маргарита здесь. Я ее позову.
Прежде чем дона Тереза исчезла в глубине дома, Томаш успел сунуть ей букет.
— Не могли бы вы хотя бы передать ей цветы?
Было видно, что теща колеблется, но желание лишний раз оскорбить зятя взяло верх.
— От вас ей цветов не нужно.
Маргарита уже успела пообедать, так что отец с дочкой, не теряя времени, отправились туда, куда давно собирались, в зоопарк. Там было полно народа, повсюду торговали сладкой ватой, леденцами и хлопушками. Змей Маргарита испугалась, и отцу пришлось взять ее на руки, зато дельфины привели девочку в восторг. Пока, хлопая в ладоши, она смотрела, как рыбки делают сальто над водой, Томаш думал о том, как не похож веселый и шумный зверинец на обжитый тайнами парк Кинта-Регалейра. Было почти невозможно поверить, что лиссабонский зоопарк и каменная книга в Синтре появились благодаря усилиям одного человека, мрачного гения Карвалью Монтейру.
День промелькнул незаметно, и солнце стало клониться к горизонту, окрашивая небо в нежно-золотистый цвет. На улице сделалось прохладно, и папа с дочкой покинули зоопарк, чтобы отогреться в машине. По дороге домой они заехали в торговый центр в Оэйрасе и набили багажник припасами. Маргарита потребовала новый мультик и набрала целую тележку конфет. «Это дъя дъюзей», — заявила она, решительно отметая любые возражения. Томаш давно перестал бороться с немыслимой щедростью дочери, порой принимавшей угрожающие масштабы. Из супермаркета они отправились в павильон с фаст-фудом за гамбургерами и картошкой-фри.
— Как тебя зовут? — спросила Маргарита у паренька за кассой.
— А? — вздрогнул тот и перегнулся через прилавок, чтобы разглядеть малышку.
— Как тебя
зовут?— Педру, — ответил он и вновь принялся подсчитывать деньги.
— Ты женат?
Парень, не ожидавший от девчушки такого взрослого вопроса, засмеялся.
— Я? Нет…
— Есть подъужка?
— Эээ… Да.
— Къасивая?
— Маргарита, — вмешался Томаш, заметив, что дочь вогнала мальчишку в краску. — Оставь сеньора в покое, ему нужно работать.
На мгновение девочка замолчала. Ровно на одно мгновение.
— Поцеуй ее в губы, хоошо?
— Маргарита!
Дома они поужинали перед телевизором, с наслаждением слизывая с пальцев жир и кетчуп.
В одиннадцать Норонья с трудом уговорил ее лечь в постель. Маргарита потребовала читать ей про Золушку, но, вопреки обыкновению, не заснула на первой же странице.
— Чем ты занималась на этой неделе? — спросил отец, оставив Золушку и принца на свадебном пиру.
— Ходийя к доктоу Оивейе.
— И что же он сказал?
— Что надо деать анаизы.
— Какие?
— Къови.
— Это что-то новенькое. Зачем?
— Я бйедная.
Томаш поглядел на дочку. Она действительно была бледнее обычного и казалась немного утомленной.
— Хм, — пробормотал Норонья. — А что еще он говорил?
— Нужна диета.
— Но ты совсем не толстая.
Маргарита пожала плечами.
— Он так сказай.
Томаш погасил ночник и получше укрыл девочку одеялом.
— А как мама? — спросил он осторожно. — Как у нее дела?
— Хоошо.
— Она грустит?
— Нет.
— Не грустит?
— Нет.
Томаша охватило разочарование.
— Думаешь, она по мне скучает? — осмелился он спросить после минутной паузы.
— Нет.
— Точно не скучает?
— Нет.
— Почему тебе так кажется?
— У нее новый дъуг.
Томас подскочил на кровати.
— Что?!
— У мамы новый дъуг.
— Друг? Какой еще друг?
— Его зовут Каос, и дед говоит, что он состоятейный. Он бойее подходящая пайтия.
XIV
Легкие.
Легкие, как шаги балерины, как лепет младенца, прикорнувшего на груди у матери, листья кружились в причудливом танце, подчиняясь прихоти теплого ветра. Налетевший невесть откуда бриз вторгся на оживленные улицы, взбаламутил бурую пыль и закрутил Старый город в золотом вихре. Уклоняясь от порывов ветра и стараясь избегать толпы, Томаш пешком пересекал Кикер-Шаар-Шкем. Тысячелетние камни словно недоверчиво наблюдали за ним, ревностно оберегая свои тайны, не спеша делиться воспоминаниями, сотканными из крови, страданий, слез и надежд. Камни, твердые, как металл, и легкие, как слоновая кость.
Легкие.
День выдался сухим и прохладным. Солнце нещадно пекло голову, но ветер пробирал до костей. Люди стекались к Дамасским воротам отовсюду, словно муравьи к улью; просачиваясь сквозь ворота, толпа растекалась на площади тягучей каплей меда. Горожане торопились кто на рынок, кто молиться в мечеть Аль-Акса, уличные торговцы тащили свои корзины, всюду слышались арабские ругательства, галдеж и смех, пахло зеленью и горячим хлебом. У северной стены Старого города прохаживались солдаты Цахала в оливково-зеленой форме с винтовками М16 наперевес. Показное равнодушие и нарочито расслабленные позы никого не обманывали: солдаты цепко вглядывались в толпу, готовые в любой момент потребовать документы или пустить в ход оружие.