Коглин

Старр лежала на животе совершенно нагая, и когда первая капля дождя упала ей на спину и рассыпалась мелкими брызгами, он снял канотье и положил ей на попу. Она хихикнула и сказала, что ей нравится дождь. Потом повернула голову, потянулась к его поясу и непринужденно заметила, что просто обожает дождь. И в этот момент он заметил, как в глазах у нее мелькнуло что-то темное и мятежное — как нынешнее море. Мысль. Нет, больше того: сомнение. Его это несколько обеспокоило, ведь у нее не должно быть сомнений. У наложниц римских императоров наверняка не было сомнений. Когда он позволил ей расстегнуть ему пряжку ремня, его посетило смутное, но острое чувство утраты. Брюки упали к его лодыжкам, и он решил, что, быть может, все-таки есть смысл вернуться в город и выяснить, не удастся ли ему всех образумить.

Он посмотрел в море. Такое бескрайнее. Он произнес:

— В конце концов, я же все-таки мэр.

Старр улыбнулась, глядя на него снизу вверх:

— Я знаю, папочка, и ты в этом деле самый-самый лучший.

Слушания по делу девятнадцати сотрудников полиции, временно отстраненных от занимаемых должностей, проходили 26 августа в кабинете комиссара Кёртиса. На них присутствовали Дэнни и Герберт Паркер — правая рука Кёртиса. Кларенс Раули и Джеймс Вэхи выступали защитниками всех девятнадцати обвиняемых. Внутрь допустили четырех репортеров — от «Глоб», «Транскрипт», «Геральд» и «Стэндард». Прежде в состав такой комиссии, помимо комиссара, входили три капитана, но при Кёртисе судьей выступал лишь он сам.

— Отметьте, — изрек он, обращаясь к журналистам, — я позволил находиться здесь единственному неотстраненному лицу из числа ведущих сотрудников полиции, которые вступили в незаконный профсоюз полиции под эгидой АФТ, чтобы никто не смог обвинить меня в том, что здесь недостаточно полно отражен состав этого так называемого профсоюза. Отметьте также, что интересы обвиняемых представляют два уважаемых защитника, мистер Вэхи и мистер Раули. В то же время я не привлек никого, кто поддерживал бы обвинение.

— При всем уважении к вам, комиссар, — вмешался Дэнни, — обвиняют здесь не вас, сэр.

Один из репортеров яростно закивал и застрочил в блокноте. Кёртис посмотрел на Дэнни, а затем оглядел девятнадцать человек, сидящих перед ним на шатких деревянных стульях.

— Джентльмены, вы обвиняетесь в пренебрежении служебными обязанностями, наихудшем проступке, какой только может совершить сотрудник органов правопорядка. Конкретнее, вы обвиняетесь в нарушении параграфа тридцать пять бостонского полицейского кодекса, каковой параграф запрещает сотрудникам вступать в какие бы то ни было организации, не являющиеся частью Бостонского управления полиции.

Кларенс Раули заметил:

— Если так рассуждать, комиссар, то получается, что никто из них не может вступить, скажем, в общество ветеранов или в Оленье братство . [80]

Два репортера фыркнули.

Кёртис потянулся за стаканом с водой.

— Я еще не закончил, мистер Раули. Да, это не уголовный процесс. Это внутреннее разбирательство Бостонского управления полиции, а если вы желаете оспорить легитимность параграфа тридцать пять, вам следует подать иск в окружной суд. Единственный вопрос, на который сегодня предстоит ответить: нарушили эти люди параграф тридцать пять или нет. Законность самого параграфа мы сегодня не обсуждаем, сэр. — Кёртис посмотрел на сидящих подчиненных. — Патрульный Дентон, встать.

80

Оленье братство — американский клуб, своеобразный аналог масонской ложи.

Марк Дентон, в своей голубой форме, встал и зажал под мышкой круглый шлем.

— Патрульный Дентон, состоите ли вы в профсоюзе бостонской полиции, имеющем номер шестнадцать тысяч восемьсот семь в Американской федерации труда?

— Состою, сэр.

— А не являетесь ли вы еще и президентом названного профсоюза?

— Являюсь, сэр. Имею такую честь.

— Ваша честь не является предметом настоящего обсуждения. Занимались ли вы распространением подписных листов?

— Да, сэр, имел такую честь, — ответил Дентон.

— Можете сесть, патрульный, — объявил Кёртис. — Патрульный Кевин Макрей, встать…

Это тянулось два часа. Когда пришла пора адвокатов, выступление взял на себя Джеймс Вэхи. Он долго служил защитником при Союзе работников городского транспорта Америки и прославился еще до рождения Дэнни. Двигался Вэхи с плавностью и стремительностью спортсмена; он вышел вперед, просиял уверенной и хитрой улыбкой, глядя на девятнадцать обвиняемых, и только затем повернулся лицом к Кёртису:

— Хотя я и согласен, что мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать легитимность параграфа тридцать пять, я вынужден констатировать, что и сам комиссар, автор данного параграфа, признает его неопределенный статус. Если комиссар сам не верит в незыблемость собственных постановлений, какой вывод можем сделать из этого мы? А вывод такой: это попросту вторжение в личную жизнь человека…

Кёртис постучал молотком.

— …и неслыханное посягательство на его свободу действий.

Комиссар снова поднял молоток, но Вэхи устремил указующий перст прямо ему в лицо:

— Вы, сэр, не признавали за этими людьми основополагающих прав трудящихся. Вы упорно не соглашались поднять им зарплату выше прожиточного минимума, обеспечить им сносные условия работы и сна, а кроме того, требовали такой продолжительности смен, что подвергалась угрозе не только их собственная, но и общественная безопасность. И теперь вы восседаете перед нами как судья. Это низкий поступок, сэр. Кроме ваших заявлений, нет ничего, что позволило бы усомниться в преданности этих людей интересам населения нашего великого города. Они не покидали свои посты, не отказывались выполнять профессиональный долг. Будь у вас свидетельства обратного, вы бы их уже нам представили, не сомневаюсь. Единственный проступок, который совершили эти люди, — и прошу заметить, я употребляю слово «проступок» в ироническом смысле, — состоит в том, что они отказались склонить головы перед вашим желанием запретить им вступать в общенациональную профсоюзную организацию. Кроме того, простой взгляд на календарь подскажет: ваша новая редакция параграфа тридцать пять сделана с подозрительной поспешностью, и я более чем уверен, что любой судья на планете сочтет это хитростью. — Он повернулся к обвиняемым и журналистам, расположившимся сзади, изящный в своем великолепном костюме и с копной белоснежных волос. — Я не собираюсь защищать этих людей, поскольку здесь нечего защищать. Сегодня в этой комнате подвергается сомнению не их приверженность американским ценностям и патриотизм, — прогремел Вэхи, — а ваша, сэр!

Кёртис стучал молотком, Паркер кричал, призывая всех к порядку, а обвиняемые улюлюкали, аплодировали, вскакивали на ноги.

Когда Вэхи вернулся на свое место, наступила очередь Дэнни. Он встал перед побагровевшим Кёртисом.

— Я скажу просто. Мне кажется, вопрос состоит в том, отразилось ли наше членство в Американской федерации труда на эффективности работы полиции. Комиссар Кёртис, я со всей уверенностью заявляю, что этого не произошло. Несложное исследование статистики уровня преступности на территории наших восемнадцати участков показывает, что это не так, а конкретные данные я могу привести. Мы — полицейские, это наше главное дело, и мы поклялись поддерживать законность и порядок. Заверяю вас, что это никогда не изменится.

Все захлопали, и Дэнни сел на место. Кёртис поднялся из-за стола — трясущийся и бледный, узел галстука ослаблен, волосы всклокочены.

— Я приму к сведению все замечания и свидетельства, — произнес он, ухватившись за край стола. — Всего хорошего, джентльмены.

С этими словами он покинул комнату, и вместе с ним вышел Герберт Паркер.

ТРЕБУЮТСЯ ЗДОРОВЫЕ, КРЕПКИЕ МУЖЧИНЫ

Бостонское управление полиции проводит набор в добровольную полицейскую дружину, которую возглавит бывш. суперинт. полиции Уильям Пирс. Только для белых. Желательно с опытом участия в войне или атлетического телосложения. Кандидатам обращаться в Арсенал штата с 9:00 до 17:00, пнд — птн.

Лютер положил газету обратно на скамейку, где он ее и нашел. Добровольная полицейская дружина, вы только поглядите. Вооружить свору белых мужиков, которые или слишком тупые, чтобы получить нормальную работу, или до того рвутся проявить свою мужскую силу, что готовы ради такого дела бросить хорошее место. И тем и другим оружия лучше бы не давать, а то скверно кончится. Он представил себе такое же объявление, призывающее на такую же службу черных, и громко расхохотался. Белый, сидевший через скамейку от него, тут же встал и ушел.