Кольцо Соломона
Шрифт:
12
Хаба
Стремительно вернувшись в свою башню, Хаба потайными ходами спустился в подвальную мастерскую, где в стену была вделана дверь из черного гранита. Подходя к ней, Хаба произнес приказ. Дух, обитающий в полу, распахнул дверь беззвучней мысли. Хаба вошел, не замедляя шага. Произнес другое слово — и дверь за ним захлопнулась.
Тьма объяла его, неизмеримая и абсолютная. Волшебник немного постоял так, в качестве упражнения воли испытывая безмолвие, одиночество и неумолимое давление тьмы. Постепенно из клеток послышались негромкие звуки: шорохи, слабое поскуливание
Подвал был просторен, со сводчатым потолком, который поддерживали грубо вырубленные колонны, расставленные через равные промежутки. Колонны выступали из зеленовато-голубой дымки, точно стебли гигантских подводных растений. Гранитная дверь у него за спиной стала всего лишь одной из каменных плит в сплошной серой стене.
Между колоннами стояло множество мраморных подставок, столиков, кресел, диванов и сложных, загадочных инструментов. То было сердце владений Хабы, своеобразное отображение его разума и наклонностей.
Он миновал каменные плиты, на которых занимался препарированием, ямы для хранения, откуда несло натром, колоды с песком, где можно было наблюдать за процессом мумификации. Он шел мимо рядов бутылей, чанов и деревянных труб, между горшками с растертыми в порошок травами, поддонами с насекомыми, мимо темных шкафов, где хранились тела лягушек, кошек и других существ, покрупнее. Он обогнул оссарий, где тщательно помеченные черепа и скелеты сотни зверей лежали бок о бок с людскими.
Хаба не обращал внимания на возгласы и мольбы, доносящиеся из сущностных клеток, что стояли в нишах. Он остановился у большого черного пентакля, выложенного из полированного обсидиана, и вошел в магический круг, приподнятый над полом. Ступив в центр круга, он постоял, погруженный в размышления, потом снял плеть, что висела у него на поясе, и хлопнул ею в воздухе.
Все звуки в клетках замерли.
В тенях за колоннами, на границе зеленовато-голубого света, явилось некое существо, давшее о себе знать сгущением темноты и клацаньем зубов.
— Нургал, это ты? — сказал Хаба.
— Это я.
— Царь оскорбляет меня. Он обращается со мной пренебрежительно, и другие волшебники надо мной смеются.
— Какое мне дело? В подвале холодно и темно, а его обитатели — унылая компания. Освободи меня от уз!
— Я не стану тебя освобождать. Я хочу покарать своего коллегу, Рувима. Он смеялся громче всех.
— Чем ты желаешь его покарать?
— Болотной лихорадкой.
— Будет сделано.
— Пусть длится четыре дня, усиливаясь с каждой ночью. Пусть лежит больной и несчастный, пусть члены его охватит пламя, а тело изнывает от холода. Пусть глаза его ослепнут, но пусть в часы ночной тьмы ему являются кошмарные видения, чтобы он стенал, метался и звал на помощь, но помощь не придет.
— Ты желаешь, чтобы он умер?
Хаба задумался. Волшебник Рувим был слаб, и опасаться его мести не приходилось; но если он умрет, в дело наверняка вмешается
Соломон… Он покачал головой.— Нет. Четыре дня. Потом пусть выздоровеет.
— Слушаю и повинуюсь, мой господин.
Хаба взмахнул плетью; хорла, клацая зубами, пронеслась мимо и исчезла в узком отверстии в потолке. Порыв кислой вони ударил в границы пентакля, и твари в клетках взвыли во тьме.
Волшебник постоял молча, медленно похлопывая плетью по ладони. Наконец он произнес имя:
— Аммет!
— Да, хозяин? — откликнулся тихий голос у него над ухом.
— Я утратил расположение царя.
— Знаю, хозяин. Я видел. Мне очень жаль.
— Как мне его вернуть?
— Это дело непростое… Для начала, наверное, надо схватить этих разбойников из пустыни.
Хаба издал яростный возглас.
— Но мне нужно быть здесь! Я должен находиться при дворе! Остальные воспользуются случаем поговорить с Соломоном и еще сильнее расшатают мое положение! Ты видел эти рожи на холме? Хирам едва не плясал от радости, видя, как я пытаюсь оправдаться! — Он перевел дух и заговорил уже спокойнее: — К тому же у меня есть и другое дело. Мне нужно следить за царицей.
— Насчет этого не тревожься, — возразил тихий голос. — Гезери точно так же может являться с докладами в пустыню, как и куда-либо еще. Кроме того, в последние несколько дней ты уделял слишком много времени своим… второстепенным делам — и видишь, к чему это привело?
Волшебник заскрежетал зубами.
— Откуда мне было знать, что этот напыщенный глупец именно сегодня явится полюбоваться своим проклятым храмом? Мог бы хотя бы предупредить заранее!
— Он владеет Кольцом. Он ничем не обязан ни тебе, ни кому-либо другому.
— Ха! Думаешь, я этого не знаю?
Хаба стиснул свою плеть; кривые ногти глубоко впились в древнюю человеческую кожу. Он опустил голову. Что-то ласково погладило его по затылку.
— О, если бы только… если бы только…
— Я знаю, чего ты желаешь, дорогой хозяин. Но говорить об этом вслух небезопасно, даже здесь. Ты мельком видел Духа Кольца, ты знаешь, сколь он ужасен! Нужно быть терпеливым и верить в свои способности. Мы найдем способ это сделать.
Волшебник перевел дух, расправил плечи.
— Ты прав, дорогой Аммет, разумеется, ты прав. Просто так тяжко стоять и смотреть, как этот тщеславный, праздный…
— Давай лучше осмотрим клетки, — мягко произнес голос. — Это тебя успокоит. Но сперва, хозяин, мне хотелось бы обсудить еще одно. Что делать с Бартимеусом?
Хаба пронзительно взвыл.
— С этим гнусным джинном! Это по его милости нас выставили из Иерусалима! Гиппопотам, Аммет! На Храмовой горе — гиппопотам!
Он помолчал.
— И кстати, не кажется ли тебе, — медленно добавил он, — что он мордой и всем обликом отчасти походил на…
— Думаю, Соломон этого не заметил, — ответил тихий голос, — на наше счастье.
Хаба угрюмо кивнул.
— Что ж, я не раз подвергал Бартимеуса бичеванию за его проступки, но на этот раз бичевания недостаточно! Плеть для него чересчур легкое наказание!
— Совершенно с тобой согласен, хозяин. Это была последняя капля. На прошлой неделе он дурно обошелся с Гезери; он регулярно затевает раздоры между джиннами… Он заслуживает сурового наказания.
— Вывороченная Кожа, Аммет? Или Ящик Озириса?