Колдунья

— Путешествие было трудным. Мы повстречали разных мерзавцев. В доме есть мясо, женщина? Но…

Он глотнул виски и вздохнул:

— Я дал клятву. Я сумел дойти. Теперь дело сделано — и гнев короля не падет на нас…

Что такое шесть дней? Это так мало.

И не важно, что он написал свое имя, — потому что имя можно и вычеркнуть. Шесть дней сделали его ничем. Из-за тех шести дней всякий, кто ненавидел Гленко, мог торжествующе ухмыльнуться:

— Опоздали? На шесть дней? Тогда их следует наказать…

— Мятежники. Предатели.

— Шайка висельников…

Столько в мире ненависти! Столько горя!

Моя мать всегда говорила: «Дьявола нет. Только дьявольские поступки людей». И она жила в царстве ветра, высот и трав, потому что эти места, в отличие от людей, не могли причинить ей боль.

«Не люби». Ведь ненависть всегда недалеко от любви.

Так и без тьмы нет света.

Моя дорогая, она говорит, что есть моменты, которые меняют нас. Я убедился в этом. Я менялся, когда приехал в Инверэри и рыжеволосый хозяин гостиницы рассказал мне про «ведьму». Я менялся, когда сидел у нее в камере на табурете и боялся вшей. Я менялся, когда пришел в кузницу. Я меняюсь с каждой страницей Библии, ведь Господь дает нам свои уроки каждый день. Да.

Или «ага». Они здесь говорят «ага».

Я спускался из своей комнаты вниз. Там трактир, а я непьющий человек. Еще я изменился в день, когда увидел тебя, любовь моя. Ты нагнулась, чтобы поднять улитку с дорожки, и при этом опустила зонтик от солнца, и я увидел твои великолепные волосы, твою тонкую талию, а когда ты залилась румянцем… я говорю без утайки, Джейн, после всех этих разговоров о клятвах, любви и голосе сердца, я понял, что почувствовал, когда ты покраснела. Я завидовал улитке. Благодарил Бога. Каждая клятва, что я когда-либо дал тебе, была дана всем моим сердцем. Душой.

Виски был крепок, но я выпил его. В стакане плескался золотой свет. Попадалось ли тебе когда-то в моих письмах слово «Гормхул»? Это женщина, которую знала Корраг. Кажется, это самое жалкое существо, которое только может быть: кожа да кости, покрытые грязью, ни капли благочестия. Она принимает некоторые травы, чтобы утешиться, и я понимаю это теперь. У каждого из нас есть свои горести. Травы или выпивка не помогают избавиться от них, но затуманивают разум, и, кажется, сегодня я впервые буду спать спокойно.

Хозяин гостиницы смотрел, как я пью. Он вертелся вокруг, и я знаю почему; в конце концов он все же подошел:

— Как там ведьма? Подлая неряха? Карга?

Я думал не отвечать на это, но он не унимался — некоторые люди, как лисы, вертятся вокруг, вынюхивая мясо.

— Боится смерти, — сказал я ему. — И еще: — Ее скоро сожгут, сэр. Из-за этого ей не слишком хорошо…

— Ха! Потому что она знает, что дьявол заберет ее душу, что она погорит немного на том столбе, но будет гореть вечно за свои преступления…

Я отхлебнул еще виски, чтобы занять рот. Ведь у меня не было добрых слов для этого человека.

Завтра она расскажет, как пришли солдаты. Я уже знаю это. По словам кузнеца, их капитан был черноглазым, с соломенного цвета волосами. Среди них были англичане и Кэмпбеллы, а некоторые — сущие мальчишки, которым не место в таком страшном действие. Бойня, Джейн! Они пришли для этого. Они остались на две недели, прежде чем запалили мушкеты и вонзили дирки в горла, чтобы наказать клан за то, что он опоздал с клятвой, и я буду молиться за их души, за то, что они еще не знали о своей страшной роли, когда садились у очагов Макдоналдов, пили виски Макдоналдов, ели хлеб Макдоналдов.

Она будет говорить об этом — мне не по себе! Да, это так! Я — тот, кто видел, как вешают людей, и даже сам способствовал смерти виновных, — боюсь того, о чем она будет говорить. И я боюсь того, что вскоре увижу клетку Корраг пустой, там останется только солома, на которой она когда-то лежала.

Какой же смертью она должна умереть? Она явно не заслуживает такой смерти.

Ведь что за жизнь она прожила! Я отчасти завидую ей. Когда мне доводилось в последний раз срывать ягоды и есть их прямо с куста? Не тогда ли, когда я был еще мальчишкой? А пил ли я когда-нибудь, стоя на четвереньках, как кошка? Это все виски пишет. Но она кормила оленя с ладони, Джейн, — она протянула ему подгнившее яблоко, а олень взял его, откусил его, и, когда она говорила об этом, мое сердце кричало: «Да!» И завидовало. Я никогда не стоял на болоте и не слышал крика совы.

Все это от нее. Все эти мечты и желания, и страхи, и мысли, и надежды — от нее.

Возможно, слово «ведьма» всегда было подходящим.

Неужели я сошел с ума? Это виски. Ваш муж вышел из строя, миссис Лесли.

Я отправлюсь в кровать, зажав в руке твое письмо. Я все так же верю в Бога, но Его лицо изменилось за последние дни и ночи. Кто Он? Он не тот, что я думал. Или Он не изменился, но изменилось мое видение? Я изменился?

Я говорю себе, что закон есть закон. А потом прохожу мимо увязанных бочек, что ждут Корраг, и сердце стенает: «Не умирай! Живи, малышка».

Чарльз

X

Будь осторожен, чтобы не совершить ошибку и не использовать смертельно опасный паслен; если ты не уверен, оставь его в покое и не причиняй вреда.

О паслене

Свет стал менее голубым — гораздо менее голубым.

Я впервые заметила это — что дневной свет в клетке теперь более бледный, тонкий — и поняла, что последний снег сошел. Растаял. Я думаю, что уже раскрылись маленькие зеленые почки, появились ростки, похожие на кончики пальцев, а в воздухе витает запах свежей весенней земли — насыщенный и прохладный. Вы слышите это? Уже не просто кап-кап. Гораздо быстрее. Бегут талые воды.

Я знаю этот звук бурлящей воды. Я слышала его прежде в других, затерянных уголках. И там я понимала: это значит, что мое время года уходит, а его место на земле занимает весна — полноводные ручьи и цветы. Болотная почва становится мягче. Скалы — теплее на ощупь. Я так любила все эти перемены, что несли с собой тепло и голубое небо. Но на этот раз стремительная вода и бледнеющий свет значат больше. Другое тепло. Не голубые небеса, а черные — наполненные дымом от моего костра. От объятой огнем меня. Меня пылающей, как это было с домами.

Я всегда немного грустила, глядя, как уходило мое время года, когда зима съеживалась, как пушистый зверек, предчувствующий скорые холода. Времена года тоже прижимаются мордой к животу и засыпают, и я думала обычно: «Ну что ж, до встречи». Я стояла на коленях на болоте и говорила мысленно: «До следующего года», потому что зима всегда возвращается, правда ведь? Приходит мороз. Потом лед. Потом снег.

Теперь я говорю: «Прощай». На этот раз навсегда. Я не увижу следующей зимы.

Когда она вернется, вы встретите ее за меня? Будете дышать за меня на обледенелую стену и смотреть, как дыхание течет обратно к вам? Скрипеть снегом? Сидеть у очага?

Посмотрите, какие розовые у вас щеки. Какие мокрые туфли.

Прошедшая зима была длинная, я знаю. Там, в долине, она была длинной. Стояли крепкие морозы, от которых снег скрипел под ногами и с хрустом падал с крыши. По утрам я потягивалась, наполняла легкие зимним воздухом.

Тогда пришли солдаты. В февральский день они появились в долине в красных мундирах, их мушкеты были отполированы, а щеки румяны от мороза. Они постучались в переднюю дверь предводителя клана.

О чем я думала в тот день? Мне кажется, ни о чем. А может, о мелочах, которые попадались на глаза, — о клубящемся дыхании, о паутине с повисшими на ней капельками. Я помню, что шел мелкий снежок, покалывающий лицо, и руки у меня порозовели, и я разглядывала их, перевернув ладонями кверху. Мне не было ни грустно, ни радостно. Я была просто такой, как всегда. Сидела на Сохрани-Меня.

Потом я подняла взгляд. И увидела в отдалении красную линию. Она двигалась по берегу озера, мимо Баллачулиша и дальше. Я прищурилась и подумала: «Что это там такое красное? И движется?»

И я поняла, что это красные мундиры.

Солдаты.

Как вы узнали, что именно солдаты убивали нас? Кто вам сказал? А может, теперь всему белому свету известно, что солдаты пришли в Гленко? С мушкетами. Радостные.

Без сомнения, это изменило долину. Все эти высокие мужчины в красных мундирах, с лоулендскими голосами и припорошенными снегом сапогами, которые они отряхнули, потопав в дверях. Они обменивались шутками, которых я не слышала, — до меня доносился лишь хохот. Меня не было там, чтобы увидеть, как Маклейн их принял. Я склонялась к тому, что он возмутится и выгонит их, потому что он ненавидел все, что относилось к Вильгельму или хоть как-то касалось его, а это были люди Вильгельма. Я думала, что он может даже вытащить пару клинков. Но он был спокоен. Он просто смотрел на падающий снег. Он смотрел на их холодные лица, а потом услышал, как урчит у солдат в животах.

— Он принял их, — сказал Иэн, когда я встретила его три дня спустя. — Дал им мясо. Крышу над головой.

— Он принял их?

— Ага. Что еще ему оставалось делать? Стоит отвратительная погода, Корраг, а им нужно было где-то квартировать.

— Но они люди Вильгельма…

Я не понимала.

Тогда Иэн вздохнул, как он часто делал, разговаривая со мной. Словно у него не хватало терпения на эту тупоголовую английскую зверюшку, он сказал:

— Разве мы не дали клятву Вильгельму? Мы больше не являемся внешней угрозой для него и его людей, как и они для нас. Именно так поступают горцы — дают убежище тому, кто их об этом просит.

Гаррон переминался с ноги на ногу под ним.

— Разве тебе мы не предложили убежище много месяцев назад?

Да, так оно и было. Я кивнула.

— Тогда ты не имеешь права возмущаться.

Я повернулась и пошла прочь, и я запомнила его слова. «Внешняя угроза. Клятвы». Я понимала, что доводы Иэна правильные. «Нет никакой опасности», — сказала я себе, шагая по льду. Я видела, какие они ладные. В малиновых мундирах и сверкающих сапогах, а на некоторых надеты завитые, припорошенные снегом парики. Они бряцали железом. Они согревали своим теплым дыханием руки, пока стояли в долине, и разглядывали горы.

«Нет никакой опасности. Все хорошо».

Но я все-таки не могла по-настоящему успокоиться. В долине происходило столько изменений, так много передвижений в ее воздухе и свете, — как же мне это могло нравиться? Как мне мог нравиться приход этих мужчин? Я думала: а как же скалы? Как же маленькие звериные жизни? Это глубоко волновало меня, несмотря на слова Иэна. Я смотрела на солдат, и казалось, что внутри у меня плещется беспокойное море и волны разбиваются о бока. Сдерживая дыхание, я кралась по снегу, как кошка. Я пробралась в Ахтриэхтан и увидела солдата, справляющего нужду у озера, и мне это не понравилось. На прогулках в те темные дни я обнаружила следы тяжелых сапог у Ахнакона, там, где росли примулы, и это что, значит, примул не будет, когда придет весна? Я закусила нижнюю губу. Я не видела моего оленя уже неделю — больше недели.

Я беспокоилась.

Беспокоилась за долину. Беспокоилась за скалы и воду. Я беспокоилась за воздух, за траву, за оленя и за то, что семьи отдадут соленое мясо, и копченую рыбу, и турнепс этим людям, а потом сами будут голодать. Меня беспокоило, что, из-за того что солдаты перекликаются между собой от дома к дому, приложив руки ко рту, слой снега сорвется с гряды, с грохотом устремится вниз и унесет пару человеческих жизней. Я беспокоилась, что они останутся и никогда не уйдут.

И конечно, меня мучили старые кошмары. Я знаю, каковы эти красномундирники. Я думала, что оставила их позади, в Лоуленде, в той летней ночи, когда моя кобыла была еще жива, а юбка зацепилась за ежевику, согнувшуюся, а затем распрямившуюся с треском, так что они оторвали взгляд от огня и… Я оставила это в прошлом. Я не вспоминала этого, потому что зачем держать в себе прошлые беды? Я пережила все это. Но сейчас в долину пришли мужчины в красных мундирах, и мне было больно вспоминать, как огромная тяжесть навалилась на меня и мужской голос прошептал: «Тсс, тише…»